Чужие дети - Лина Коваль
–– Ты судишь по себе, Адам.
–– Это да. Я глаз с тебя не спускаю. А про недоброжелателей… Ну и что? Пусть говорят, а мы будем жить. Жить счастливо, красиво и не замечать всего этого. Вдвоем как-нибудь справимся. Нарисуем круг, за гранью которого оставим все плохое. Грязь оставим им. Там будем только мы. Только наша любовь и наша Лия. Она у нас замечательная. Больше никого не впустим в свой маленький круг. Будем его оберегать от чужих глаз. И закрывать всем рты! –– агрессивно трется губами о мой подбородок.
Все это звучит так заманчиво, что я распахиваю глаза и смотрю на Адама.
Он склоняется надо мной и с пронзительной искренностью во взгляде продолжает, стирая мои слезы большими пальцами:
–– Я люблю тебя, Катя. Говорил и буду говорить. Без тебя все не имеет смысла. Я построил дом: большой, уютный, теплый, но не могу там жить. Тошно. Без тебя, без Лии, без нашей семьи. Я хочу снимать кино, но у меня ничего не получается. Я без тебя –– пустой. Бездарь. Если думаешь, ты одна коришь себя за ошибки –– это не так. Первое, что я делаю каждое утро, едва открыв глаза, –– испытываю чувство вины.
–– Я согласна, –– шепчу одними губами.
Но он будто не слышит. Усеивает моё лицо короткими, отрывистыми поцелуями:
–– Обещаю, я никому тебя не отдам и не позволю обижать! Никогда.
–– Я… согласна, Адам.
Кажется, до него наконец-то доходит смысл моих слов.
По мужественному лицу пробегает тень облегчения, а потеплевшие ладони теперь обхватывают мою шею.
Лбы припечатываются друг к другу.
–– Моя Катя.
–– Мой… Адам.
Дыхание замирает.
Наши губы сливаются в горячем поцелуе.
Мои пальцы исследуют влажные после дождя короткие волосы, крепкую шею и сжимают плечи. Мужские руки становятся все более требовательными, проникают под халат и оставляют его лежать невесомым облаком на полу.
Варшавский подхватывает меня и прижимает к себе.
Мир –– жестокий, холодный и осуждающий кружится вместе с богатым убранством гостиничного номера. Все, как Адам говорил –– остается чуждым.
Я ничего не чувствую, кроме его любви. Она обволакивает трогательной нежностью, спасает своей силой и искренне все прощает добротой.
Любовь во всем. В том, как Адам аккуратно укладывает меня на кровать и нависает сверху. Как вновь целует долгим, тягучим поцелуем, как смотрит, будто до сих пор не верит, что я все это позволяю.
Любовь в нас. В каждом движении наших истосковавшихся по друг другу тел, в каждом возбужденном прикосновении, в сладком удовольствии. Она тонет в светлых глазах Адама и рождается в моих продолжительных стонах, которые я отдаю ему, упруго выгибаясь.
Любовь и есть мы. Такое можно понять, только потеряв.
–– Все хорошо? –– Адам мажет губами по виску и привлекает к себе.
–– Очень хорошо.
–– Иди ко мне.
Обессиленная и разнеженная, я укладываюсь на теплую, широкую грудь в кольце из сильных рук, и пытаюсь как-то справиться с одолевающими, накатывающими трехметровыми волнами эмоциями.
Мое сердце сводит пронзительной, трогательной ранимостью.
Засыпая, я думаю только об одном.
Наш развод с Адамом был настоящим, оглушающим своей реальностью и моим одиночеством, но чувства… наша любовь –– оказалась реальнее и гораздо глубже.
Глава 53. Катерина
Следующие дни больше похожи… хотелось бы сказать на сказку, но подобных сравнений избегаю. Это не сказка, а жизнь. Моя жизнь.
Наша.
И пусть та самая пресс-конференция, с которой я позорно сбежала в Екатеринбурге, и дальше разлетается со скоростью света по пабликам и новостным порталам.
И пусть Багдасаровы продолжают за мой счет отводить внимание публики от несостоятельности Армана, как бизнесмена и продюсера.
И, в конце концов, пусть Земля перестанет вращаться вокруг своей оси или изменит привычное направление с запада на восток…
Мы с Адамом все равно будем вместе.
Хоть это и нелегко: отматывать жизнь назад и снова безоговорочно поверить даже очень любимому человеку. Мир, разлетевшийся на кусочки, не так просто собрать, но, видит Бог, мы каждый день стараемся. Совместно.
В череде поездок, городов и презентаций всегда находим время друг для друга, много разговариваем о том, что с нами произошло, и наслаждаемся тактильными ощущениями. Признания в любви не всегда можно передать словесно: порой трудно подобрать верные формулировки, присутствует стеснение, мешают невидимые барьеры, которые психика выстраивала годами.
Зато любовь можно почувствовать.
Прожить ее вместе.
Кожей к коже, губами к губам, телом к телу.
Осознать любовь глазами, смотрящими в глаза. Словно насквозь.
— Тебе было сложно после того, как все узнали правду? — спросила я как-то у Адама и еще крепче прижалась к его плечу.
— Отчасти, Катя.
Ночь была тихой и темной. В гостинице ни шороха, ни звука.
Время после занятия любовью как будто подталкивало к откровениям.
— Были те, кто не принял? Осудил тебя?
— Разве что Александров…
— Миша?
— Да.
— Я, кстати, хотела у тебя спросить, почему ты ему не рассказал?
— Во-первых, я не мог кому-либо рассказать по своему желанию. Это так не работает. И твой отец не мог. За нами были закреплены серьезные люди, офицеры ФСБ. Операцией занимались сразу несколько ведомств. Цена ошибки была слишком большой.
— Но Стефану ты рассказал.
— Его привлекли, да. Но он мой брат…
— Я думала, Миша — твой друг?
— Во-вторых, он давно только мой партнер, Катя. У нас общий бизнес и цели. На этом все.
— Полагаю, Миша расценил ваши семейные встречи якобы с Ириной как предательство. Вы разговаривали об этом после? — осторожно поинтересовалась я.
Адам задумался, будто слова приходили на ум сложно, но я ведь задала вопрос — значит, это было важно для меня, поэтому он продолжил:
— Конечно, мы разговаривали. На эмоциях Александров хотел выйти из состава учредителей «ФильмМедиа». Нам с Харламовым пришлось постараться, чтобы этого не случилось. Мое объяснение было простым: силовикам нужна была огласка нашей семейной жизни с Ириной Ивановой. Кандидатура Ребровой, как бесплатного сарафанного радио, отлично подходила. Евангелина склочная, любит сплетничать и она в красках рассказывала подругам о наших встречах. Отчасти, потому что всегда завидовала тебе и упивалась тем, что я нашел
