Одержимые - Витольд Гомбрович
– Хорошо, но тогда он взял бы опытную секретаршу, а не меня.
– Ты ничего не понимаешь! У таких старых миллионеров, стоящих одной ногой в могиле, тоже есть свои причуды. Им нравится окружать себя свежестью и молодостью – из эстетических соображений. Ты нужна ему, как цветок. Было бы даже эгоистично лишать его, вероятно, последней радости в жизни. Это, можно сказать, твой долг! Подумай, какой он несчастный, беспомощный, одинокий, брошенный. Он будет смотреть на тебя, слушать твой голос, опекать – и это подарит ему чистую и тихую отраду на закате дней!
Личный секретарь Малиняка, пан Тоцкий – полуполяк-полуамериканец, с которым Майя встретилась в отеле «Бристоль», – прежде всего заявил, что у него совершенно нет времени. Это была правда: в приемной толпилось не меньше пятнадцати человек, а телефон звонил не переставая. Затем Тоцкий сообщил, что пока она будет получать пятьсот злотых в месяц, и велел ждать в девять вечера в вестибюле отеля – ей предстоит сопровождать пана Малиняка на ужин…
Когда Майя спросила, каковы будут ее обязанности, секретарь вдруг сделался очень любезен и умоляюще заглянул ей в глаза.
– Послушайте, – торопливо проговорил он, – ваша первая и единственная обязанность – не отнимать у меня время. Пожалуйста, никогда и ни с чем ко мне не обращайтесь!
И не успела Майя опомниться, как он выпроводил ее за дверь, весьма сердечно пожав на прощание руку.
Ровно в девять Майя в вечернем платье увидела выходящих из лифта Малиняка и ту самую даму, что ждала его тогда в кафе, – вроде бы племянницу.
Дама холодно представилась, особо подчеркнув титул:
– Маркиза ди Мильди.
– Иди-ка сюда, – сказал Малиняк Майе и, грузно опираясь на обеих женщин, проследовал в ресторан. Там он уселся в глубине зала и заказал у шестерых подбежавших официантов два яйца всмятку – непременно свежих! – и булочку. Маркиза потребовала цесарку.
– Зачем? – пробурчал богач. – Омлет с горошком куда лучше. И еще гренки принесите.
Маркиза закусила губу.
– А вы чего изволите? – спросил официант, видя, что Майю полностью проигнорировали.
– Я? Пожалуй, тоже омлет…
– Погодите-ка, погодите! – оживился Малиняк. – Подайте мне меню!
И заказал для нее изысканный и обильный ужин из нескольких блюд.
Майя не посмела протестовать. Пришлось съесть все, что принесли, хотя аппетит у нее под завистливым взглядом голодной маркизы совсем пропал. Малиняк не сводил глаз с ее тарелки.
– Еще вот это, – тыкал он пальцем в особенно лакомые кусочки. – Вкусно? А? Теперь бокал вина.
– Я больше не могу! – простонала она, увидав перед собой странное сочетание ананаса и фруктово-шоколадной массы, залитых обжигающей жидкостью.
– Как это – не могу? Это же вкусно! Надо доесть! Зузя, положи даме еще крема!
– Право же, спасибо большое. Я больше не могу.
Майя произнесла это таким твердым, даже слегка барственным тоном, что миллионер тут же сбавил обороты.
– А может, вы пришли сюда, поев? – спросил он.
– Я и в самом деле довольно плотно пообедала.
– Это плохо. Впредь приходите обедать и ужинать очень голодной. Я сам есть не могу – болен. Зато люблю смотреть, как едят другие.
Он задумался и просидел еще около получаса в молчании. Беседу никто не поддерживал. Маркиза, видимо привычная к подобным паузам, не произнесла ни слова.
Это была яркая брюнетка лет тридцати со страстным, но скрытным лицом. Племянница Малиняка не сделала ни малейшей попытки помочь Майе в той – прямо скажем, непростой – ситуации, в которой девушка оказалась.
– Довольно, – внезапно заявил Малиняк. – Я ухожу. Завтра приходите в… ну, скажем, в четыре. Только голодной, смотрите мне! Лучше даже обед пропустите.
– А в чем будут заключаться мои обязанности? – осмелилась поинтересоваться Майя.
– Обязанности? Гм… Прежде всего – в ожидании. Вы должны ждать, пока я вас позову. Ну а вторая обязанность – еда. Я и моя племянница, маркиза, любим, когда хорошо едят. А что касается прочего – посмотрим. Что ж, до свидания. Сегодня же переезжайте сюда, в отель.
Майя стиснула зубы.
– Я не намерена переезжать.
Малиняк уже уходил, опираясь на плечо официанта, но при этих ее словах остановился.
– Что такое? Почему?
– Потому что я не собираюсь сидеть голодной, ждать вас и вообще находиться рядом. Я отказываюсь от места.
– Ну, пусть Тоцкий прибавит вам двести злотых.
– Я не останусь даже за двести тысяч, потому что вы дурно воспитаны!
Малиняк открыл рот. Такого он не ожидал. Его мертвое лицо озарилось глубоким удовлетворением.
– Браво! Отлично! Вы мне нравитесь.
Майя встала.
– Послушайте, – сказала она, – мне кажется, что дальнейшие дискуссии излишни. Я сказала, что не останусь, значит не останусь.
– Вы бросаете место – у меня?!
Она пожала плечами и посмотрела на него так, что Малиняк почувствовал себя никем, ничтожеством, жалким эмигрантишкой. Он побагровел и, казалось, собрался нагрубить девушке, но вдруг заметил неподдельное удовольствие, написанное на лице племянницы.
– Эй, маркиза! – рявкнул он. – Не особо-то радуйся! Она остается! – И миллионер взял Майю за руку. – Ну же, не сердитесь, прошу вас! Видите ли, я старый чудак и хам… но мне осталось недолго. Месяц, два… Я понял, с вами так нельзя! Простите старика. Ну же! Второй такой, как вы, мне быстро не отыскать.
Малиняк умолял настолько искренне, что Майе стало его жалко.
– Хорошо, – сказала она.
Он вдруг закашлялся. Обслуга скорее вынесла, чем вывела его из зала. На прощание маркиза протянула Майе кончики пальцев.
– Поздравляю, барышня! Вы нашли идеальный подход к моему дяде. Просто продолжайте в том же духе, и ваша бескорыстность окупится.
– Я не барышня.
– Боже мой, но вы ведь такое юное создание. Я не хотела вас обидеть. Мой дядя обожает натравливать на меня таких девочек. Не знаю, поняли ли вы, – подчеркнула она, – что вас наняли специально, чтобы меня дразнить. Но меня не так-то легко вывести из себя, и через неделю ему это надоест.
Прежде чем Майя нашлась с ответом, маркиза повернулась к ней спиной.
Так началась служба Майи в качестве личной секретарши Малиняка. Она переехала в отель «Бристоль». За несколько дней освоилась со своими обязанностями. Львиную долю времени и впрямь занимало ожидание. Никогда нельзя было знать, в какой момент Малиняк ее вызовет. Не желая торчать в вестибюле, она проводила эти часы в своем номере – в полной праздности. Невозможно было ничем заняться, и это изматывало больше
