Еще одна глупая история любви - Кэтлин Дойл
Боже праведный.
Она начинает играть со своей грудью – гладить ее, крутить соски. Руки идут вниз к бедрам, она легко проводит по ним, словно дразнит себя.
Я хватаюсь за половой член, который снова навязчиво затвердел, и начинаю его гладить, наблюдая за Молли – но небыстро. Я не хочу кончить до нее.
Она разводит ноги, чтобы показать мне себя, и вводит внутрь два пальца. Я слышу, какая она мокрая. Она тянется за вибратором, нажимает на кнопку, и он начинает жужжать. Это напоминает эротическую АСМР[75]. Я мог бы кончить только от одних звуков.
Но это не требуется, потому что Молли подносит вибратор к клитору. Я слышу его жужжание, слышу, как она вздыхает от удовольствия, как ее дыхание переходит в легкие стоны и она шепчет: «О, как хорошо, о да».
Она вытягивает руку и подтягивает камеру поближе к своей киске, и я вижу все крупным планом: как набухли, покраснели и повлажнели ее половые губы и все вокруг. Мне так сильно хочется попробовать ее киску на вкус, что я подношу собственный палец ко рту и притворяюсь, что это она. Я прекращаю поглаживать свой половой член, потому что если не перестану это делать, то кончу сейчас еще раз, и он пульсирует у моего живота, словно злится, что его оставили одного.
Такую боль я не испытывал никогда в жизни. Моя паховая область буквально пульсирует.
Молли хватает еще одну игрушку, которая лежала где-то вне поля охвата камеры – блестящий, пурпурный крупный искусственный фаллос. Она медленно вводит его в себя. Я не могу поверить в то, что вижу. Теперь Молли стоит на коленях, фаллос у нее между ног, она скачет на нем и прикладывает вибратор к клитору.
Судя по тем стонам на высокой ноте, которые она издает, по тому, как она быстро двигается, я могу сказать, что она вот-вот кончит, поэтому я хватаюсь за член и начинаю себя поглаживать в такт с движениями Молли. Затем она кричит так громко, что это звучит почти как вопль с просьбой о помощи – «О Сет, о Боже, хорошо-о-о». Я закрываю глаза и обливаю спермой свои бедра и живот.
У меня темнеет перед глазами, и я чуть не теряю сознание.
Целую минуту я пытаюсь привести дыхание в норму.
Когда я открываю глаза, то вижу, что под роликом появилось сообщение: крошечный китенок-смайлик, из выдувного отверстия которого бьет фонтан.
Я смеюсь.
Эмоции бьют через край.
Я не могу поверить, что Молли сделала это для меня, поделилась со мной невероятно личным и интимным. Я поднимаю с пола трусы, вытираюсь, беру телефон в руку и звоню Молли.
Она отвечает после первого гудка.
– Привет, – говорит она, слово напоминает вздох.
– Я… – Я сам говорю хрипло и с минуту не могу подобрать слов.
– Я тоже, – шепчет она.
– Спасибо, – благодарю я ее. Я зарабатываю себе на жизнь словами и речами, но тут не могу четко выразиться. – Я никогда… – Запинаюсь. – Я тронут, Молли.
Она тихо смеется. Я могу представить, как она лежит на кровати, обнаженная и совершенно без сил после оргазма, и улыбается, глядя в потолок.
– Я подумала, что тебе требуется что-то тонизирующее, – заявляет она.
– Это было больше, чем просто тонизирующее.
Она снова смеется. Кажется, что она робеет. А робости я у нее не замечал с тех пор, как мы учились в школе.
– Я никогда никому не посылала ничего… такого откровенного, – говорит она. – Я не переусердствовала?
– Не переусердствовала? Малыш, я хочу прыгнуть в самолет, лететь в другую часть страны и оттрахать тебя до потери чувств, так, чтобы ты бросила работу, потому что у тебя не останется времени ни на что, кроме как выкрикивать мое имя.
– Технически в настоящее время работы у меня нет, – сообщает она. – Значит, у меня остается больше времени на крики.
Я слышу улыбку у нее в голосе.
На мгновение я испытываю искушение именно это и сделать. Могу рискнуть полетом на самолете, надев две маски. Или могу за два дня добраться до Лос-Анджелеса на машине. Но я не хочу болеть и не хочу, чтобы заболела она. Поэтому я просто отвечаю:
– Я буду иметь это в виду.
– Что ты собираешься делать оставшуюся часть дня? – спрашивает Молли.
– Вероятно, смотреть твой видеоролик и мастурбировать, – шучу я, но вероятно, это правда.
– Я тоже, – заявляет она.
Мы оба смеемся.
– Знаешь, твое письмо очень много для меня значит.
– Я рада.
По ее тону ничего невозможно понять. Я решаю ничего не уточнять.
– Как ты вообще в эти дни? – спрашиваю я.
– Хм, – медленно произносит она. – Наверное, нормально.
– Нормально – это не отлично.
– А что, у кого-то все отлично?
– Да нет.
– Я постепенно схожу с ума от такой изоляции, – признается она. – Но чувствую себя дрянью, если на это жалуюсь, поскольку никто из моих родственников не заболел и у меня имеются сбережения, на которые можно прожить до того, как киноиндустрия опять заработает.
Мне очень не нравится думать о том, как она там одна в Лос-Анджелесе. Даже когда я бываю в этом городе проездом, мне кажется, что людям там одиноко. А от сидения там в карантине вообще, как кажется, можно впасть в отчаяние, хоть в тех краях и хорошая погода.
– Но какой-то круг общения у тебя есть? – спрашиваю я.
– Да, в некотором роде. Несколько девушек, с которыми мы встречаемся вне дома. Но этого недостаточно, я все равно устала быть сама с собой. Уже подумываю завести собаку, а я не люблю собак.
– Ты любишь кошек.
Я произношу эту фразу с удовлетворением – от того, что знаю про нее такие вещи. Эти знания и накопленный опыт уходят корнями в годы ее отрочества.
– Да, но собаки более общительные, и меньше шансов, что собаку утащит койот.
– Ах, вот оно что. У нас в Чикаго очень мало койотов. Может, тебе следует перебраться сюда.
– У вас снежные бури, Сет. Хватит острить.
– В снежные бури хорошо заниматься сексом. Можно уютно устроиться перед камином. Поставить на кофейный столик бутылочку каберне, смотреть на открывающийся из окна вид на город и на озеро.
– Ты представляешь убедительные аргументы в пользу жизни в тундре.
– Но я ведь адвокат.
– Мне нужно принять душ, – объявляет она. – Но это было… – Она запинается в поисках подходящего слова. – Забавно.
Мне хотелось бы услышать какое-то более экспансивное описание, типа «срывающее башню» или «меняющее жизнь», но беру то, что мне
