Там, где мы настоящие - Инма Рубиалес
– Он будет спать в твоей комнате.
– В нашей комнате.
– Как можно дальше от меня.
– Ты приехала сюда издеваться над нашими традициями и оскорблять наших питомцев? – Это тот же вопрос, которым он дразнил меня в день первого приезда, в домике. Я толкаю его.
– Иди к черту!
Коннор усмехается и снова целует меня.
Мне бы очень хотелось сидеть здесь с ним часами, но не стоит рисковать тем, что Ханне придется снова за нами идти – мне бы стало совсем стыдно, – и к тому же я умираю с голоду, поэтому не мешкаю и мягко отталкиваю Коннора, пусть даже против его воли, и мы выходим из комнаты. Снаружи слышится шум. Мы идем на кухню, где Нико уже сидит за столом и жует кусочек хлеба, пока Лука с родителями заканчивают готовить.
– А, вот ты где! – Ханна смотрит в мою сторону, и я благодарна, что Коннор тут же идет открывать холодильник, потому что мои щеки и так уже достаточно красные. Она переводит взгляд с сына на меня. – Все хорошо?
Джон, стоящий рядом с ней у столешницы, толкает ее локтем.
– Оставь девочку в покое.
– Я просто спрашиваю.
– Я вытащил твои чемоданы из машины и оставил их у тебя в комнате, – сообщает мне Лука, проходя мимо.
Я хмурю брови:
– Ты это сам сделал или тебя заставили?
– А ты как думаешь?
– Спасибо, Джон, – говорю я.
Коннор и Нико тихонько смеются. Лука закатывает глаза и рычит на отца:
– Ты не мог ее в аэропорту оставить?
За обедом мы много смеемся, рассказываем разные истории, я расспрашиваю их о Сиенне, а они меня – о моем пребывании в Майами. Коннор садится рядом со мной и все время прижимает свое колено к моему. Закончив есть, я предлагаю убрать со стола, а затем прошу Ханну подняться со мной в мою комнату. Вид сгоревшей части дома меня поражает. К счастью, как сказал Джон, пожар затронул только две спальни, а моя комната осталась точно такой, какой я ее оставила. Мистер Медведь все еще лежит на кровати. И тот сундучок с десятью фотографиями, которые я разглядывала на протяжении стольких ночей, все еще стоит на письменном столе.
– В итоге я так и не вернула его тебе, – говорю я Ханне, когда она заходит за мной и видит сундучок. – Прости.
Она издает что-то вроде смешка и подходит погладить крышку сундучка, пока я открываю на полу один из своих чемоданов.
– Джон рассказал мне, что ты хочешь сделать с домом, – сообщает она. Я поворачиваю к ней голову и вижу в ее взгляде нежность и благодарность. – Спасибо.
– Знаешь, мама бы именно этого и хотела. – Чемодан, который я открыла, полон одежды. Я осторожно вынимаю пакет, где лежат те особенные наряды, которые, как я знала, обрадуют Ханну. – Отец разрешил мне сходить на склад, где он хранил мамины вещи, и я нашла это. – Я протягиваю ей пакет с платьями. – Ты же их сшила, верно?
Я вижу, как Ханну охватывает целая буря эмоций. Она осторожно вынимает аккуратно сложенные платья из пакета, и при их виде ее глаза наполняются слезами. Она кивает, поглаживая ткань.
– Я подумала, что мама тоже хотела бы, чтобы они были у тебя, – говорю я, потому что тишина меня убивает и я даже немного нервничаю. Я смотрю на другой чемодан. – Еще я привезла ее фотоальбомы. Все до единого, включая те, что она вела, когда вы учились в университете, задолго до свадьбы с моим отцом. Они здесь, если хочешь посмотреть. Можем поделить их. Пусть они будут нашими общими. В конце концов, ты поделилась со мной своим сундучком.
Ханна вытирает щеки. Она все еще плачет, но при этом улыбается. Это слезы радости.
– Ты просто чудо! Иди сюда. – Она кладет платья на кровать и подходит, чтобы крепко обнять меня. – Спасибо за все, Мэйв. Добро пожаловать обратно в Финляндию, – говорит она. – Теперь ты дома.
* * *
Следующим утром, после двух недель сна в одиночестве, первое, что я чувствую, проснувшись, – это тепло тела Коннора рядом со мной. Несмотря на свет, льющийся из окна, должно быть еще очень рано, потому что в доме по-прежнему тихо. Я осторожно вы скальзываю из его объятий. Мне не хотелось его будить, но он все равно открывает глаза, с трудом разлепляя веки.
– Куда ты? – спрашивает он, зевая.
– Прокатиться на велосипеде.
Так забавно видеть, как сильно он хмурится, когда еще не совсем проснулся.
– Кажется, мою девушку похитили.
Я смеюсь и быстро целую его в губы:
– Скоро вернусь.
Я поднимаюсь к себе в комнату, чтобы переодеться и собрать рюкзак, и вскоре, оседлав старый велосипед Луки, уже еду по асфальту дороги, ведущей в лес. Ветерок треплет мои волосы и покачивает ветви деревьев. Еще несколько недель назад мне было ужасно страшно выезжать одной на велосипеде, особенно по шоссе. Сейчас мне тоже страшно, но я никогда не преодолею этот страх, если не встречусь с ним лицом к лицу. Я собираю всю волю в кулак и повторяю тот же маршрут, что мы проделали с Коннором в тот день, когда он рассказал мне о Райли. Я доезжаю до развилки в лесу и поворачиваю налево, к маминому дому. Мне удается затормозить, не врезавшись ни во что. Затем я прячу велосипед за деревом, запускаю руку в карман толстовки и достаю ту самую связку ключей, которая годами лежала в первом ящике моей прикроватной тумбочки.
С тех пор как я здесь, я была в мамином доме всего раз. Прошло почти три месяца с тех пор, как Лука проводил меня туда после той метели, но все равно, когда я открываю дверь, все остается по-прежнему. Такая же тишина, как и тогда. Я обхожу все комнаты, на этот раз в одиночестве, пока солнце пробивается через облака и начинает проникать в окна. Затем я открываю рюкзак и достаю камеру. Я фотографирую все помещения – именно такими, какими они выглядят сейчас: одинокими. Пустыми. Затем я выхожу в сад, спускаюсь по небольшому склону и сажусь на берегу озера.
Я взяла с собой альбом. Достав его из рюкзака, я открываю и пишу:
Позже я проявлю фотографии и вклею их сюда, одну за другой, чтобы запечатлеть начало этого процесса.
Я ищу в кармане толстовки ту самую фотографию, которую тайком взяла из маминого
