Невеста. Заберу за долги - Саша Вайт
А потом машина въезжает в Кронштадт. Солнце сползает за горизонт. Небо расползается по воде тёплыми оранжевыми полосами. Слева — открытая гладь, море. Ветер тянет солёным.
Марк останавливается на набережной. Каменная, широкая, почти пустая. Несколько людей вдалеке, но в целом — тишина.
Марк выходит первым, помогает мне выбраться из машины.
— Подожди здесь, — говорит он спокойно и уходит к маленькой кофейной точке на противоположной стороне.
Я остаюсь. Смотрю на воду. Она тянется до горизонта, будто там ничего нет. Только линия, за которой всё заканчивается.
Через пару минут Марк возвращается. Протягивает мне стакан.
— С ванильным сиропом, — говорит. — Как ты любишь.
Я беру кофе. Тёплый. Пальцы сразу начинают согреваться.
Мы садимся на край набережной. Камень ещё держит дневное тепло, но ветер уже холодный.
Некоторое время молчим. Я делаю глоток. И понимаю, что не выдержу.
— Что ты сделал? — спрашиваю тихо. — С Ковалёвым.
Марк смотрит на воду, чуть прищуривается.
— Закрыл ему возможность давить, — отвечает спокойно.
Слишком обтекаемо.
— Как? — уточняю.
Он отпивает из своего стакана.
— Перекрыл инструменты, которыми он пользовался, — говорит ровно. — У него больше нет рычагов, чтобы забрать хоть что-то у твоего отца.
Я смотрю на него. Это не ответ. Но почему-то мне этого хватает.
Я отвожу взгляд, смотрю снова на воду.
— Спасибо, — говорю тихо.
Марк ничего не отвечает. Только сидит рядом. И от этого становится спокойнее.
Мы молчим ещё какое-то время. Ветер треплет волосы, забирается под одежду. Я подтягиваю ноги, обхватываю стакан двумя руками.
— Ты их любишь? — вдруг спрашивает Марк.
Я не сразу понимаю.
— Кого? — переспрашиваю.
— Родителей, — спокойно отвечает он.
Я горько хмыкаю.
— Хороший вопрос, — выдыхаю, смотрю, как ветер собирает белые барашки на воде. — Раньше думала, что да. Сейчас… — пожимаю плечами. Наверное, люблю. Просто… по-другому уже.
Я поворачиваюсь к Марку.
— А ты своих?
Он молчит. Смотрит вперёд. Челюсть сжимается. Я уже думаю, что он как обычно уйдёт от ответа.
Но он вдруг говорит:
— Мать — да, — его голос становится глубже. — Она была единственным нормальным человеком в доме.
Я чуть подаюсь вперёд.
— Была? — переспрашиваю.
— Умерла, — коротко отрезает Марк.
Я жду. Он молчит.
— Сколько тебе было? — спрашиваю осторожно.
— Пятнадцать, — отвечает.
Я опускаю взгляд. Чёрт. Наверное, наступила на мозоль.
— А отец? — спрашиваю тихо.
Он усмехается. Коротко. Без радости.
— Отец… — делает паузу. — считал, что эмоции это лишнее.
Я невольно морщусь.
— В смысле?
Марк наконец поворачивает голову ко мне.
— В прямом, — продолжает он. — Ошибся — получил. Проявил слабость — получил. Не справился — ещё раз получил.
Я сглатываю.
— Жёстко, — выдыхаю.
— Эффективно, — спокойно отвечает он.
И в этом «эффективно» столько… всего, что у меня внутри что-то сжимается. На мои жалобы он так же отвечал. Эффективно.
— Я считаю, что родители не должны так воспитывать детей, — выговариваю я сердито. — То, что делал твой отец, сделало тебя жёстким человеком, который привык ломать других.
Марк молчит. Мрачнеет. Выглядит как грозовая туча.
— Не только, — отвечает он наконец. — Я просто понял, что или ты, или тебя. И решил никому не оставлять шанса.
Меня пробирает холодок.
— И что произошло? — спрашиваю.
Марк снова молчит слишком долго. Будто не хочет отвечать или раздумывает, стоит ли. Я уже думаю, что он не скажет.
— Я однажды решил, что могу по-другому, — ровно говорит он. — По-человечески. Без давления. Без… этих методов.
Я задерживаю дыхание.
— И?
Он усмехается. На этот раз холоднее.
— Ошибся. Доверился партнёру, — говорит он. — Не проверил. Потерял деньги. Контроль. Время.
Он смотрит прямо перед собой.
— Я тогда в отцовском бизнесе работал, — добавляет он. — Отец не пережил моего провала. Сердце остановилось.
Тишина падает между нами тяжёлым пластом. Я не знаю, что сказать. Любые слова будут лишними. Просто сижу рядом.
— С тех пор, — говорит он тихо, — я не доверяю людям, а когда воюю, бью первым.
Я киваю. Чёрт. Так вот почему Марк такой, какой есть. И это плохо, потому что вместо злости появляется тепло. Я не должна испытывать к нему ни сочувствия, ни тепла, ни доверия. Но это появляется само из-за этих его внезапных откровений.
Мне хочется подсесть к нему ближе. И я придвигаюсь. Касаюсь своим его бока. Допиваю остывший кофе. Мы просто молчим. А потом Марк берёт меня за руку, сплетает наши пальцы.
И я не отдёргиваю руку, потому что он сейчас настоящий.
— Знаешь, — говорю тихо, — ты сейчас впервые не выглядишь как человек, который всё контролирует.
Он усмехается.
— Ошибаешься, — отвечает. — Я просто сейчас не контролирую.
Он поворачивает голову и долго смотрит на меня. Взгляд не жадный, как раньше, а проникающий, будто в душу заглядывает. Дыхание сбивается. И я впервые ловлю себя на желании. Я хочу, чтобы он сейчас меня поцеловал. Не потому что нервы, не потому что мне тепла не хватает, а потому что мы сейчас на одной волне.
Но Марк не двигается. И тогда я целую его сама. Медленно, нежно. Он замирает на мгновение, будто удивился, а потом отвечает. И без жадности, аккуратно.
Когда мы отстраняемся, Марк смотрит на меня теплее.
— Поехали домой, — говорит спокойно. — Хантер по тебе наверняка соскучился.
Я киваю. Мы идём в машину. И когда Марк заводит двигатель, я вдруг понимаю, что это подходящий момент, чтобы кое о чём попросить. Кажется, сейчас он не откажет.
36. Дом
Юлиана
Я пристёгиваюсь и поворачиваюсь к нему.
— Я хотела… попросить, — выговариваю, и сама слышу, как это непривычно звучит. — Я не
