Убей меня, люби меня - Хэй Янь
Второй месяц в Цзинбэе – это бескрайнее море полевых цветов.
Среди гор и пустошей, утопавших в буйстве весенних красок, блуждал всадник с женщиной. То они ехали вместе верхом, то мужчина вел коня под уздцы, пока женщина лежала на седле, то нес ее на себе, а конь покорно следовал за ними…
Она сказала, что любит весенние цветы. Он хотел показать ей бескрайние цветущие поля.
Увидев чистый горный ручей, мужчина посадил женщину рядом с собой. Он достал платок и, смочив его, стал тщательно вытирать грязь с ее лица и рук, а затем укутал ее серебристым чанпао.
– Как же так вышло, что у тебя нет ни одного приличного платья? Вот вернемся в город, я тебе куплю, – нежно сказал он, поправляя ей прическу, а затем сорвал веточку зимнего жасмина с двумя желтыми бутонами и прикрепил к ее волосам.
Он поднял женщину себе на спину и побрел в дикую грушевую рощу, где кроны деревьев, усыпанные белоснежными цветами, словно россыпью жемчуга, заполняли все пространство между небом и землей.
– Помнишь, когда-то ты тоже носила меня на спине? Теперь моя очередь.
Он вдруг остановился и с тоской посмотрел вдаль.
– Ты, такая хрупкая, тащила меня, и тебе наверняка было ужасно неудобно, не то что сейчас, – улыбнулся он и бережно поправил ее положение.
За перевалом простиралось зеленеющее ростками поле, а еще между деревьев прятались крыши домов, окутанные очажным дымом.
Он постоял немного на вершине и пошел вдоль горного хребта.
– Вообще-то я тоже умею петь, – вдруг сказал он. – И знаю песни гораздо интереснее, нежели твои – про персики и абрикосы. Вот послушай.
Он замер на мгновение, собираясь с мыслями, затем поднял голову к плывущим по небу облакам и во весь голос затянул:
Еще недавно был я полон сил,
Мир поднебесный мне покорен был…
Теперь судьбы дождался я иной —
Внезапно замер конь мой вороной,
Да, стал на месте конь мой вороной.
Что делать, Юй? Жить или умереть?
Как поступить, любимая, ответь![34]
– Тьфу, какая дурацкая песня, – плюнул он, не допев до конца.
Он провел тыльной стороной ладони по голове женщины у него за спиной и, смеясь, сказал:
– Не переживай, я не грубый тиран, а ты не прелестная Юй Цзи. Это ты всегда бросала меня, а я тебя никогда не брошу.
Последние слова он скорее адресовал самому себе.
Он провел в пути много дней, много ночей, двигаясь то верхом, то пешком без остановки, выбирая наиболее пышно цветущие луга. Так, следуя по пути, озаренному сиянием персиковых цветов, он вышел с ней к какому-то городку. Он внес ее в харчевню, а всем, кто пытался преградить ему дорогу, поразбивал носы в кровь.
Заказав уйму еды, он пытался накормить ее, но безуспешно. Тогда он попросил рисовую кашу.
– Ты поешь… – Его неуклюжие движения были настолько нежными, что наблюдавшие за ними из укромных уголков не верили, что этот человек только что избил их.
Каша стекала из уголков ее губ, уже начавших разлагаться, и капала на одежду. Он растерянно достал платок, вытер капли. В глазах его читалась скорбь.
– Не хочешь – не надо. Я просто буду с тобой. В этом захолустье нет ничего достойного. Когда вернемся в столицу, я прикажу приготовить для тебя самые изысканные кушанья.
С бесконечной нежностью он погладил ее по волосам, затем снова подхватил на спину.
– Пойдем, купим тебе платье. – С этими словами он бросил на стол серебро.
На улице, увидев у лоточников интересные вещицы, он тут же их покупал и протягивал женщине на своей спине. Она не брала их, но он по-прежнему продолжал покупать.
– Кажется, я никогда ничего тебе не дарил, – с горечью произнес он, обернувшись к ней. Он так и не смог вспомнить ни одного подарка, ни одного нежного поступка.
Но отныне он будет дарить ей все, чего бы она ни пожелала.
Встречные прохожие шарахались, лоточники разбегались, никто не брал серебро. Ему было все равно. Погруженный в тихий разговор со своей женщиной, он с искренним интересом рассматривал товары в лавках по обеим сторонам дороги, чтобы найти то, что ей понравится.
Но когда до лавки портного оставалось совсем немного, в дальнем конце улицы внезапно появилась разъяренная толпа с мотыгами и серпами в руках, которая угрожающе двигалась в их направлении. Среди криков и проклятий слышались рыдания:
– Скорее! Вот он! Хватайте его…
– Убейте его… Убейте этого сумасшедшего, который похищает мертвых…
– О небеса… Мое бедное дитя… Моя несчастная доченька…
И только отшвырнув несколько человек, он наконец расслышал их слова и замер в ужасе. Тут же спустил женщину со спины, отодвинул прядь волос, закрывавшую ее левый висок. Пристально всмотревшись, он, охваченный волнением, для верности откинул прядь справа – и застыл, словно каменное изваяние. Затем, задрав голову к небу, рассмеялся радостным и почти безумным смехом. Но в следующее мгновение смех сменился рыданием, полным такой глубокой скорби, что толпа в замешательстве отступила. Никто не осмеливался подойти, даже самые яростные крики стихли.
Телохранитель в лазурно-зеленой одежде, который все это время следовал за ним, прошел к нему сквозь беззвучно расступившуюся толпу и набросил накидку на своего господина.
Глава 22
В четвертый месяц тридцать третьего года эры Чжаомин ветеран Ян Цзэсин и военный инспектор Цин Янь, руководившие юго-западными подразделениями, громили боевые отряды Сияня. Правитель Цзинбэя под предлогом защиты государства от бедствий собрал войска и, лично возглавив пятидесятитысячную армию, во всем величии и мощи двинулся к Чжаоцзину. Но в Аньяне он внезапно исчез и, тем самым избежав перехвата, появился у стен столицы, будто ему помогали высшие силы.
В Чжаоцзине развернулась поистине невиданная картина: начальник столичной стражи и комендант девяти городских врат под предлогом болезни заперлись у себя, главнокомандующий императорской гвардией не мог заставить своих воинов повиноваться. Простой народ ликовал, чиновники были в смятении, военачальники хладнокровно наблюдали за происходящим. Слухи о том, что ван Цзинбэя получил поддержку высших сил, распространились с невероятной скоростью, обрастая невероятными же подробностями.
А ван Цзинбэя не выходил из своего шатра. Он не двинул войска на столицу, не принимал ни посланцев, ни приглашений, и даже Муе Ломэй, еще не оправившуюся от ранений, оставил за воротами лагеря. Так продолжалось, пока не прибыл императорский указ о передаче престола…
Летом тридцать третьего
