Цветы для ведьмы - Фиона Моран
Порой мне до хрипоты чудится твое присутствие в этих стенах. Острое ощущение, будто ты стоишь прямо за спиной и внимательно смотришь, как я режу ножом хлеб или пытаюсь неумелыми пальцами заштопать прорехи на рубахах твоих друзей. Обернуться в такие минуты хочется до крика, до темноты в глазах, но я упорно не смею этого делать. Слишком сильно боюсь. Вдруг я обернусь и опять увижу лишь пустоту и пылинки, кружащиеся в луче солнца?
Я все еще остаюсь ведьмой для твоих людей. Только теперь я варю пахучие отвары от застарелого грудного кашля. Дед, который самый первый вышел на раздаче еды теперь кашляет гораздо меньше, его дыхание по ночам стало чистым. А вчера вечером на поляну пришла чужая баба с багровой опухшей ногой — тихо сказала, что ее послала ко мне соседка. Я уже открыла рот, чтобы привычно ответить, что я не помогаю здешним, что я чужая, но женщина вдруг бессильно заплакала прямо на моем пороге, размазывая слезы по грязным щекам.
— Помоги, милая... — запричитала она, хватая меня за край шали. — Мочи нет терпеть, всю ночь выла. Сказали, ты отхаживаешь, не откажи ради Леса...
Мне стало так по-человечески жаль ее, что я заткнула свою гордость, молча впустила ее в дом, усадила к огню.
— Ложись на лавку, — буркнула я, доставая притирки. — Сейчас больно будет, терпи.
И она терпела, только зубами скрипела, пока я втирала мазь. Помогла.
Сейчас я сижу прямо на сырой земле, совершенно не страшась испачкать свое платье. Передо мной, в паре шагов, горит тепло.
Алые цветы.
Вокруг них и дальше, за чертой прежней поляны, с самого утра кипит шумная жизнь: звонко стучат тяжелые топоры, со скрежетом ходят длинные пилы, перекликаются мужские голоса. Люди — сильные, здоровые, с ярким румянцем на обветренных щеках — споро расчищают валежник, копают рвы, строят новые светлые избушки. Даже петухов вырезали и красным закрасили. Прямо здесь, совсем рядом со мной. Яридин растет на глазах, она больше не прячется в страхе.
Ольдрик всерьез собирается ставить большую корчму здесь, на краю поляны. Ходит с саженью, размечает углы и громко спорит с плотниками.
— Да говорю тебе, копай глубже! — кричал он вчера конопатому парню, тыча пальцем в землю. — Тут суглинок, поползет угол по весне, если схалтуришь. Место-то знатное, Герда подтвердит. Эй, ведьма! Хорошее ведь место под корчму, а? Народ рекой пойдет!
Я только усмехнулась из окна, покачав головой. Дравок — ту дурную, дурманящую настойку — у него в заведении теперь пьют лишь те немногие, кому совсем не хватило монет на хорошую медовуху. А медовухи в амбарах хватает все чаще, пасечники смело ставят ульи на лесных прогалинах. Ярек завален работой: кому нужно выковать прочный лемех, кому подкову для коня, кому — маленькую железную табличку в честь рождения первенца. Твой старый друг остался все таким же шумным, легко переходящим от хохота к пьяным слезам, когда вспоминает тебя.
Твой тяжелый охотничий нож я закопала глубоко в землю, прямо под цветком. Там ему теперь самое правильное место. Я иногда надолго кладу обнаженную ладонь на теплую землю рядом с шершавым стеблем и чувствую, как там, под моими пальцами, в самой глубине бьется твое живое сердце.
Прошло два года. Старые ворота Верхнего Яридина сгнили и были разобраны Яреком на дрова для кузницы, а сами старейшины смиренно переселились в новые дома, что выросли вдоль лесной опушки. Теперь никто не делил людей по крови и достатку — Марек уравнял всех.
На полянке у моего дома теперь всегда людно. Корчма Ольдрика, как он и грозился, поднялась в два этажа, обзавелась широким крыльцом и крепкими коновязями. Каждые выходные там слышен неуемный гул и топот танцующих ног. Мужчины, возвращаясь с леса, непременно оставляют на моем крыльце то свежую дичь, то мешок отборного зерна. Они больше не боятся, завидя мою фигуру в окне.
Агата совсем сдала. Глаза ее покрылись белесой пеленой, ноги перестали служить. Марек перевез ее в свой новый дом, устроив ей теплое место у самой печи, хоть Таиша и была против. Я часто прихожу к ней, приношу лесные коренья, чтобы унять боль в ее старых суставах. Вчера я долго сидела у ее постели, растирая ей дрожащие пальцы.
— Ну как ты? Легче дышать-то стало? — тихо спросила я, вглядываясь в ее незрячие глаза. Агата слабо повернула голову на подушке, выдохнула с присвистом и едва заметно шевельнула губами:
— Глупая ты. Глупая, но полезная. Не зря Янчик все это затеял. Ты это… Прости меня, — еле выдавила она из себя. — Нет мне прощения, но ты постарайся. Недолго мне осталось.
Мы посидели еще немного в полной тишине. Волхвы же, растеряв свое былое величие, оставив Агату, ушли выше по реке, основав там тихое поселение. Они больше не вмешиваются в дела Яридина, лишь изредка присылая молодых послушников за моими целебными мазями, когда их разбивает лихорадка.
По вечерам на самом краю поляны, по-прежнему загораются маленькие, трепетные огоньки.
Они такие же голубые, как и раньше, в те страшные времена. Я очень долго не могла понять, зачем они вообще остались здесь, почему не ушли вглубь Нави вместе со всей прежней нечистью. А потом один из них — самый крупный, старый, с белым пятном в самом центре своего призрачного свечения — подплыл вплотную к моей щеке, обдал ее приятным озерным холодком.
— Чего тебе? — негромко спросила я его, не двигаясь. — Чего кружишь, болтун? Уходи в чащу. Нечего вам тут оставаться. Уже все ушло. И вы уйдите.
Дух заколебался, замерцал чаще и издал тихий шепот:
— Позволь остаться, ведьма... Нам тут спокойнее. Разреши... Это же и наша деревня тоже.
Я лишь молча кивнула ему в ответ. Лес без духов — это ведь просто мертвые, бездушные бревна. А эти маленькие трусы и вечные болтуны со временем стали моими… настоящими друзьями? Они показали жителями безопасную и чистую тропу — ту, которая не задевает Навь. И теперь обычные люди ходят в Лес по грибы да по ягоды, совершенно не боясь сгинуть без вести. Иногда я сама хожу по этой тропе, собираю редкие коренья для своих нужд. Иногда просто подолгу сижу на поваленном стволе и слушаю, как люди забавно переругиваются между собой и бесконечно жалуются на сырую погоду.
Глупые. Но я
