Жена Альфы - Клара Моррис
Ночью его кошмары стали моими. Он не кричал. Он рычал. Глухо, как раненый зверь, ворочаясь на постели. Впервые я увидела не всепоглощающую уверенность, а трещину. Тень того самого пророчества, которое точило его изнутри, даже когда он днём отрицало его.
Однажды ночью он проснулся с таким резким рывком, что я чуть не слетела с кровати. Его глаза в полумраке налились золотом, диким, невидящим ужасом. Он был вне себя. Вне времени.
— Виктор, — тихо позвала я, не решаясь прикоснуться.
Он повернул ко мне голову. Взгляд был пустым, чужим. Потом сфокусировался. И в нём вспыхнуло не облегчение, а та самая лихорадочная, болезненная одержимость.
— Ты здесь, — прохрипел он, не как вопрос, а как заклинание. Его руки впились в мои плечи, больно сжимали.
— Я здесь, — выдавила я, чувствуя, как его пальцы почти сломают мне кости. — Я здесь, отпусти, мне больно.
Он не отпустил. Он притянул меня к себе, зарылся лицом в мои волосы, и всё его тело содрогалось от какого-то животного, сдерживаемого трепета.
— Не исчезни, — его голос был приглушённым, разбитым. — Не смей исчезнуть. Я сломаю всё в этом мире, но найду тебя. Я вырву тебя из лап самой смерти, если придётся.
В этот момент он не был всемогущим Альфой. Он был раненым зверем, загнанным в угол своим же страхом. И моё сердце, окаянное, разорвалось от жалости. Я обняла его, прижала ладонь к его спине, чувствуя, как бьётся его безумное сердце.
— Успокойся, — прошептала я, и это было предательством. Успокаивать его — значит приручать к своему присутствию. Значит ковать звенья той цепи, что свяжет его с гибелью. — Я никуда не денусь.
Я солгала. И он, кажется, знал это. Потому что его объятия стали ещё жестче, почти калечащими.
— Лжешь, — прохрипел он мне в шею. — Но неважно. Лги. Только продолжай дышать рядом со мной.
Утром он был снова холоден, циничен и груб. Как будто ночного приступа слабости не было. Но что-то изменилось. Теперь в его прикосновениях, даже в самых властных, сквозила отчаянная, паническая нота. Как будто он пытался удержать воду в решете. Как будто чувствовал, что я таю у него в руках, даже когда была твёрдой и реальной.
А я… я начала замечать странную тяжесть внизу живота по утрам и необычную сонливость в середине дня. Списала на нервное истощение. На жизнь под дамокловым мечом его желания. И всё же, я начала прятать сухари и куски сыра в потайную складку матраса. Готовилась к побегу. И каждый раз, когда мои пальцы нащупывали спрятанную еду, в горле вставал ком. Я готовилась оставить его в этой тьме, которую сам для себя создал. Оставить того, кто был готов сжечь мир, лишь бы я осталась.
Это была самая гнусная измена из всех возможных. И самая необходимая. Он был моим проклятием. А я — его. И чем сильнее он цеплялся, тем глубже я тонула в понимании: наше падение будет эпическим. И я уже не могла остановиться.
Глава 32. Трещина во времени
Его отстраненность была новой формой пытки. Это не была прежняя ледяная стена — это была пустота, натянутая между нами, как холст, на котором он позволял мне рисовать собственные страхи. Он не смотрел на меня. Не искал. Он просто допускал мое присутствие, как допускают мебель, которая стоит не на своём месте, но её пока не выкинули.
Но я чувствовала его взгляд на своей спине, когда думала, что он не смотрит. Ощущала тяжесть его внимания, как физическое давление. Его одержимость не исчезла. Она ушла вглубь, стала тихой, вязкой и куда более опасной. Раньше она обжигала пламенем, теперь точила ледяной иглой.
Он перестал приходить по ночам. Вместо этого я просыпалась от чувства, что за мной наблюдают, и видела его силуэт в дверном проёме. Молчаливый, недвижимый. Он не входил. Просто стоял, пока холод от его присутствия не пронизывал комнату насквозь, и тогда уходил, не сказав ни слова.
Однажды утром он вошёл, уже готовый к дороге. Кожа, сталь, запах снега и свинца.
— Дела на границе, — бросил он, не глядя в мою сторону, поправляя пряжку на портупее. — Будет не скоро.
Голос был плоским, как поверхность ножа.
Я молчала, сжимая пальцы под складками платья. Я не была ему женой. Я была его вещью, которая начала раздражать, но выкинуть которую он ещё не решился.
Моё молчание, наконец, заставило его повернуть голову. В его глазах не было ничего знакомого — ни страсти, ни даже привычной грубости. Лишь холодная, безжизненная глубина.
— Я вижу мысль у тебя в глазах, — сказал он тихо. Слова падали, как капли стылой воды. — Вижу, как ты меряешь шагами расстояние до леса. Думаешь, что если я отвернусь, ты сможешь исчезнуть.
Он сделал один шаг. Не для того чтобы приблизиться, а чтобы его тень легла на меня поперёк, перерезая солнечный луч от окна.
— Если тебя не будет здесь, когда я вернусь, — его голос был настолько тихим, что я прочитала слова по движению губ больше, чем услышала, — я найду тебя. Я выдерну тебя из любой дыры, в которую ты попытаешься забиться. И когда я это сделаю, ты забудешь, что такое воля. Ты забудешь своё имя. Ты будешь помнить только моё. И каждый твой вздох будет принадлежать мне. Это не угроза. Это констатация факта.
Он выпрямился, и его взгляд, наконец, встретился с моим. В нём не было огня. Только бездонный, чёрный лёд, в котором тонуло всё.
— Поняла?
Он не ждал ответа. Развернулся и вышел. Его шаги отдавались в каменном коридоре чёткими, отмеренными ударами, пока не растворились в тишине.
Только тогда я смогла вдохнуть. Воздух обжёг лёгкие. Это была не зряшная ярость влюблённого тирана. Это был приговор от равнодушного судьи. Он не кричал. Он поставил точку. И в этой бесстрастной жестокости была смертельная правда. Он сделает именно так. Не из страсти, а из принципа. Потому что то, что принадлежит ему, не имеет права ускользнуть.
И я поняла, что его холод страшнее его огня. Потому что против огня можно восстать. Холод же просто убивает, медленно и без ненависти.
Он уехал на рассвете. Я не вышла проводить. Стояла у окна, пока его отряд не растаял в предрассветном тумане, как призрак. Тишина, оставшаяся после него, была не облегчением. Она была вакуумом, который давил на уши.
И в этой густой,
