Жена Альфы - Клара Моррис
— Ну и нагнал же он тут мороку, — раздался ворчливый голос. — Весь эфир перекосило. Даже появиться нормально не могу, всё колет, как сидячий сурок в штанах.
Я резко обернулась. В кресле, которого секунду назад не было, сидела она. Та самая старуха. Она отряхивала свой платок с видом человека, только что выбравшегося из куста ежевики.
— Ты всё ещё здесь? — она уставилась на меня, прищурив один глаз. — Я тебя на экскурсию отправляла, а не на ПМЖ! Уже и сезоны сменились, а ты как памятник.
— О чем вы? Думаете, я знаю как вернуться? — выдавила я. Её появление вышибло из меня остатки сил.
Она закатила глаза с такой силой, что я невольно отшатнулась.
— Ох, уж эти мне временные туристы! Всё «не знаю, не умею». Детка, тебя сюда не поезд привёз! Ты в щель провалилась! Чтобы вылезти, надо просто перестать цепляться за этот берег и сильно захотеть на тот!
— Это не работает, — прошептала я. Я начинала злиться. Эта женщина говорила так, будто я не знала какую кнопку на пульте надо нажать, чтобы переключить канал.
— Не работает! — передразнила она, качнувшись в кресле. — Конечно не работает, когда ты тут как рекламный щит светишься! Кому ты там про всё секретики Волковых начала говорить, чтобы проведать свою мать? Из-за тебя мне всю память пол-стаи перетряхивать пришлось! Ты думаешь, это легко — выковыривать конкретные кусочки, да так, чтобы картинка не развалилась? Я не волшебница, я — реставратор! А ты мне холст маслом испортила!
Я смотрела на неё, медленно осознавая масштаб сказанного.
— Вы… стёрли им память? Обо мне? О том, что я говорила?
Старуха фыркнула.
— Детка, я в прошлое к фараонам в гости ходила, и они меня за богиню принимали. Стереть пару глупых мыслей из волчьих голов — это как для тебя носки постирать. Только носки не рычат. Мне пятьсот лет. Я много чего могу. Например, могу сделать так, что ты забудешь, как вообще ходить. Но я добрая. Я просто вежливо прошу: убирайся. Ты тут как гвоздь в ботинке у времени — и шагу нормально не ступить, всё скрипит.
Её слова, грубые и резкие, как удар топора, раскололи последние сомнения. Это был не просто мой страх или его угрозы. Я была гвоздём. Помехой. Я вызывала трещины.
— Я… понимаю, — сказала я, и голос прозвучал чужо. — Я уйду. Я не хочу хаоса.
— Ну, слава всем паучкам, доехало, — старуха немного смягчилась, ковыряя в зубах кончиком своего посоха. — Слушай сюда. Когда захочешь — вспомни момент перед тем, как сюда попала. Последнюю секунду в своём времени. И перестань держаться за это. Отпусти. Всё. Не усложняй.
Она тяжело поднялась, и воздух вокруг неё заструился, как над раскалённой плитой.
— И запомни, — бросила она на прощание, уже теряя чёткие очертания. — Ты не центр вселенной. Ты — дырка от бублика. А дырки, которые начинают думать, что они бублик, создают проблемы. Не создавай проблем.
Она исчезла. Не растворилась — будто её стёрли ластиком.
Я осталась одна в гулкой тишине его покоев. Решение, зревшее неделями, наконец застыло внутри, твёрдое и неоспоримое. Я думала о своей боли, о его холодной одержимости, о призраке ребёнка под сердцем. Но мир оказался больше. Хрупче.
Если я не могу управлять временем, моя последняя сила — перестать его рвать. Перестать быть гвоздём. Исчезнуть.
Я посмотрела на дверь, за которой лежал мир, опутанный его волей. Потом на окно, за которым гудел ветер в ветвях. Времени на нерешительность не было. Только на побег.
Глава 33. Последний порог
Тишина в особняке после его отъезда была не мирной. Она была звенящей, как струна перед разрывом. Я сидела у окна, но не видела заснеженных елей. Я видела карту — ту, что годами хранилась в памяти, в отрывках разговоров отца, в случайных записях из будущего. Старый дуб. Сухое русло. Валун-медведь. Усадьба Волковых.
Мой «тревожный мешок» лежал под матрасом, набитый сухим твёрдым хлебом, сыром, завернутым в ткань, и сухофруктами. Тяжёлый нож в кожаном чехле — не оружие, а инструмент — прижимался к голени под грубыми шерстяными чулками. Тёмный плащ конюха висел в глубине гардероба, готовый стать моим вторым покровом.
Я изучила ритмы этого каменного зверя. Смена у восточной калитки — в час ночи. Двое стражников. Они будут говорить о женщинах и выпивке, курить, один обязательно отойдёт в сторону на несколько минут. У меня будет не больше пятнадцати секунд.
Когда часы в холле пробили полночь, я уже не дышала. Каждый удар отдавался в висках. Пора.
Я встала без звука, как меня научили эти месяцы жизни на цыпочках. Надела плащ поверх тёмного платья, затянула мешок на поясе. В последний раз провела ладонью по складкам постели, где мы ломали друг друга. Не было сожаления. Был только холодный ком в горле и лезвие решимости.
Дверь из моих покоев скрипнула тихо-тихо. Коридор поглотил меня. Я не шла — я скользила от одной тени к другой, прижимаясь к стенам. Сердце колотилось так громко, что, казалось, эхо разнесётся по всему этажу. Но вокруг была только спящая каменная громада.
Спуск по чёрной, узкой лестнице для прислуги. Каждый шаг — испытание. Внизу пахло моющими снадобьями и кислым тестом. Кухня. Я проскочила мимо, к низкой дубовой двери, ведущей во двор.
Морозный воздух ударил в лицо, заставив вздрогнуть. Я прижалась к стене, сканируя двор. Пусто. Ветер гнал по земле позёмку, скрывая следы. Впереди, в двадцати шагах, — квадрат восточной калитки, озарённый тусклым светом фонаря.
Их было двое. Я узнала мощные силуэты даже в полутьме. Глухой смех, красная точка сигареты в темноте. Я замерла, вжавшись в выступ стены, считая удары сердца. Один. Два. Десять…
Один из стражников, тот, что помоложе, бросил окурок, сплюнул и, что-то буркнув, пошёл вдоль стены, в сторону отхожего места. Второй, старший, повернулся, чтобы посмотреть ему вслед, подставив спину проёму калитки.
Сейчас.
Я рванула с места. Не думая, только двигаясь, как подсказывал инстинкт. Плащ не хлопал — я прижала его полы руками. Снег хрустел под тонкими подмётками башмаков. Казалось, этот хруст оглушителен, как выстрел. Пять шагов. Десять. Я проскочила в проём, буквально в сантиметре от спины не обернувшегося стража. Запах его кожи, табака и металла — и я была уже снаружи.
Холодный воздух пах свободой и смертельным риском. Я не оборачивалась. Я бежала вниз по склону, к чёрной линии леса,
