Агроном друид графиня - Виктория Крафт

улыбнулась, узнав его аккуратный почерк, и на следующее утро велела запрягать карету. Усадьба встретила меня знакомым запахом роз и свежескошенной травы. Граф ждал на крыльце, опираясь на трость, и, увидев меня, широко улыбнулся. — Леди Верба! Проходите, проходите. Я подумал, что нам стоит поговорить не в деревенском доме, а здесь, где потише.Мы прошли в сад. Тот самый сад, который я когда-то разбивала для графини. Я помнила его молодым, только что засаженным: робкие кустики роз, тонкие веточки барбариса, хрупкие ирисы. Теперь он разросся, стал пышным, но я сразу заметила, что кое-где розы загущены, а на старой жимолости появились сухие плети. — Сад хорош, — сказала я, оглядываясь, — но ему нужна рука. Можно? — Конечно, — кивнул граф. — Ты здесь хозяйка не меньше моего. Я сняла перчатки и прошлась вдоль клумб. Тронула увядший бутон — и он на глазах налился цветом, раскрылся, брызнул ароматом. Обрезала сухие ветки жимолости, и лоза тут же выпустила свежие побеги. Провела ладонью над чахлым кустом — и он зазеленел, потянулся к солнцу. Это не было утомительной работой, как с лесом: сад был живым, просто немного запущенным. Ему нужна была капля внимания, и я дала её. Граф смотрел молча, а потом тихо сказал: — Ты стала очень сильной, Верба. Когда-то ты только начинала, а теперь... — Три года прошло, — ответила я, не оборачиваясь. — Три года, — задумчиво повторил он. — И целая жизнь.Потом мы сидели в беседке, увитой виноградом. Слуга принёс чай и лёгкое печенье. Граф какое-то время молчал, глядя на оживший сад, а потом заговорил — не о землях, а о своём. О том, как принял новое назначение, как увидел южные поля и понял, что это его шанс начать всё заново. — Знаешь, — сказал он, помешивая чай, — когда король вызвал меня и объявил, что Ольховка отходит тебе, я сперва растерялся. А потом он предложил земли на юге. Я поехал посмотреть... и это чернозём, Верба. Настоящий. Я теперь виноградом занялся. Думаю, через пару лет будет своё вино. — Я рада за вас, — искренне сказала я. — И я за тебя рад. Ты сделала для этой деревни то, чего я не смог. И я нисколько не в обиде. Наоборот, я горд, что когда-то дал тебе поле под свёклу. Мы ещё долго сидели и разговаривали — о прошлом, о будущем, о саде, который снова цвёл. А когда я вернулась домой, солнце уже клонилось к закату. На душе было спокойно. Всё вставало на свои места.

Глава 3.

Дни летели быстро, и отъезд в Академию приближался. Я ловила себя на том, что считаю оставшиеся недели, а иногда и часы, хотя каникулы были в самом разгаре. Но мысль о том, что я скоро уеду и оставлю людей без своей помощи, не давала мне покоя. Я могла расчистить речку и вылечить лес, но по-настоящему изменить жизнь деревни могло только одно: научить людей работать с новой землёй и новыми культурами. Пшеница была ключом, и я должна была передать знания так, чтобы они остались надолго. Утром я вышла к колодцу с мешочком семян и взяла с собой пару берестяных листов, на которых мы с Рутой набросали главные правила. Народ уже собрался — кто из любопытства, кто по привычке, кто всё ещё с сомнением. Хенрик стоял в стороне, скрестив руки, и смотрел на меня с тем же недоверчивым прищуром. Берта, наоборот, подошла ближе и заглянула в мешочек. — Это и есть та самая пшеница? — спросила она, трогая зёрна пальцами. — Да, — ответила я. — Сорт «Светлана». Она родит там, где рожь уже не справляется. И хлеб из неё совсем другой. — Белый хлеб, — фыркнул Хенрик. — Сказки для детей. Мы всю жизнь ржаной едим, и ничего. Я не стала спорить. Вместо этого я попросила всех пройти на поле — то самое, что я обновила несколько дней назад. Земля там была ещё влажной после того, как я подняла воду и позвала червей, и пахла она силой и жизнью. Я сняла сапоги, встала босиком на край борозды и зачерпнула горсть семян. — Смотрите, — сказала я. — Это не рожь. Её сеют не так глубоко. Всего на два пальца. Вот так.Я плавным движением разбросала зёрна по борозде и ладонью заделала их, слегка присыпав землёй. Люди молча смотрели. Я чувствовала, как они колеблются: с одной стороны, они видели, что я сделала с полем, с другой — привычка держала крепко. Тогда я подозвала Берту. — Попробуй, — я протянула ей горсть семян. — Сама. Она вытерла руки о передник, неуверенно взяла зёрна и, следуя моему движению, бросила их в борозду. У неё получилось неровно, часть семян легла слишком густо, но я кивнула. — Хорошо. Теперь заделай. Берта присыпала борозду и выпрямилась, раскрасневшаяся, будто сделала что-то невероятное. И тут я заметила, как лица остальных изменились. Женщины зашептались, мужчины стали подходить ближе. Я дала попробовать Гарму, потом молодому сыну Олдвина, потом даже Хенрик нехотя взял горсть и, пробормотав что-то себе под нос, швырнул зёрна в землю. Получилось криво, но я похвалила и его. — Вот так и будем сеять, — сказала я. — А теперь слушайте дальше. Этого мало. Нужно знать, как ухаживать.Я села прямо на межу, и люди окружили меня. Я рассказала им, что поливать пшеницу нужно редко, но обильно, и лучше всего — дождевой водой, собранной в бочки. Что пропалывать сорняки надо в первые недели, пока ростки не окрепнут, а потом она сама заглушит чужаков. Что когда колос станет золотым и наклонится, а зерно перестанет продавливаться ногтём, — пора жать. Я объяснила, как вязать снопы, как сушить их в поле, а потом молотить цепом на току. Всё это я знала не только из книг, но и из своей прошлой жизни, где когда-то работала с зерновыми. Люди слушали, и я видела, как постепенно уходит недоверие. — А мука? — спросила молодая жена одного из парней. — Она правда белая? — Правда, — я достала из корзины мешочек с той самой мукой, что привезла из столицы. — Потрогайте. Они передавали мешочек по кругу, щупали муку, растирали её в пальцах, нюхали. У Берты на глазах выступили слёзы, и она тихо сказала, что никогда не видела такой тонкой муки.