Зов Водяного - Ольга ХЕ

— Благодарю, — сказала она просто. — За правду — хлебом не отдаришься. Песней — отдам.

— Пой только не криком, — хмыкнула Осетрина. — Крик — беда. А беда — не гостья.

На обратном пути к нише её остановили угри-посыльные — шустрые, любопытные.

— Девка, — шуршаще-звонко проговорил один, высунув мордочку, — а скажи, правда ли, что на суше есть огонь, что кушает дерево и не пьёт воду?

— Правда, — усмехнулась Арина. — Такого у вас не заведёшь.

— И ладно, — вздохнул угорь. — От такого добра — один дух.

У камышовой завесы преградила дорогу кикимора, другая, не сторожевая, а плетейница.

— Я слышала, — сказала она, не шипя, а ровно, — ты узнавать шла, а не красть. За это — держи. — И протянула маленький моточек красной нити — толще прежнего, шелковистее. — Сей нитью завязывают обеты не людям, воде. Когда он тебе даст слово — завяжешь узел. Не развяжет — пока сам же его и не развяжет. А сам себя не всяк охотник резать станет.

— Благодарствую, — Арина приняла дар как серьёзный инструмент, а не как прялку для игры.

Вернувшись в свою светлицу, она долго сидела у «окна», глядя, как под ним проходит тяжелая тень — осетрина, как всегда, на часах. Соль, рушник, нить — три простые вещи из суши вдруг стали ключами от дверей, что, казалось, навеки затворены. «Данило Глубин», — произнесла она шёпотом, пробуя имя на вкус. Вода ели заметно дрогнула — будто кто-то услышал дальнюю песню. В груди у Арины что-то откликнулось — не радостью — болью. Она поняла: тронешь — зазвенит. Не тронь — останется целее.

Она не была из тех, кто только копит секреты. Пришла пора проверить слово — не имя — на прочность. Она пошла к нему.

Он был у тронного уступа — не в свите, один. Плащ слетел — как тень с воды. На запястьях его белели браслеты, сотканные из косточек — слабый, но причудливый звон исходил от них, будто от дальних колокольчиков.

— Гутори, Арина, — сказал он, не заговаривая первым, но оставляя место её голосу. — Я слышал, ты ходила туда, где у меня — тишина.

— Ходила, — не стала юлить. — Слышала. Словом твоим пришла — словом уйду. Надо нам договор держать, ты сам учил.

— Вода любит уговор, — сказал он, и в глазах его не было злости — любопытство и то самое — усталость древняя, как корни у ивы. — Скажи, чего тебе надо?

Арина достала красную нить — не тряхнула, не показала насмешкой — показала, как нож при вспашке, честно.

— Скажи — при тиши — что не тронешь меня без моего слова. Ни рукой, ни водой, ни песней. Скажи — и я завяжу узел. И клянусь — не развяжу, покуда ты сам не попросишь.

Он пристально посмотрел ей в лицо. Долго. Так долго, что медузы успели сделать дых — туда-сюда. Вокруг стало тихо — не пусто — слушающе.

— Ты хитра, — произнёс он, и не было в том укора. — Ты видишь узел там, где другие видят лен. — Он шагнул ближе — не угрожая — признавая силу её слова. — Хорошо. Говорю: не трону тебя без твоего слова — ни рукой, ни водой, ни песней. Пока не изменишь ты сама это правило — на своё «да».

Слова легли на воду, как гладкий камень. Арина почувствовала — не ушами — кожей — как они утонули — и остались. Она аккуратно, не спеша, завязала на нитке узел — один. Вода вокруг мгновение отозвалась, как натянутая струна. Кикиморы у тени деликатно отвернулись — «не наше».

— Узел лёг, — сказала она спокойно. — Благодарю.

— А ты? — чуть холодно спросил он. — Что дашь мне?

Она не стала мучить его. Она знала: торг — не торг, если одну сторону не слышат.

— Запою тебе три песни, — ответила Арина. — Одну — о том, как на земле держат слово, даже когда никто не видит. Вторую — о том, как тянет к огню — и как обжигает. Третью — о том, чего ты сам боишься.

— Чего же я боюсь? — усмехнулся он — не зло, с интересом.

— Тишины, в которой некому услышать, — сказала она негромко. — Ты поёшь — ночью. Это слышно. Твои чертоги от твоей песни — как вымороженные: звон стоит. Это не игра. Это кручина.

Он не съёжился — не тот зверь. Но что-то в его лице — древнее, не человечье — стало тоньше. Омута глаза, казалось, потяжелели. Он отвёл взгляд, впервые сам, не из милости.

— Ты много видишь, — сказал он только, и это была не похвала и не упрёк — факт. — Пой тогда. Смело.

Она запела — ту первую, обещанную — о слове, дано которое — как свая в воде: держит, пока не сгниёт, а это — не скоро. И он слушал — не камнем — живым: пальцы его будто бы помнили тот единственный, давний жёсткий берег, где он сам давал — не брал — слово.

Вторая песня была о огне — не о солнечном — о печном, о том, что трещит, пахнет хлебом и берестой. Он слушал и морщился — легко — сухость звуком его резала. Щучья стража при этом опускала головы — ирония была — редкость.

Третья — тихейшая — была как шаг по туману. О том, как можно жить, слыша всё, и никем не быть услышанным. О том, как великие воды кормят всех — а им самим никто не принесёт крошки хлеба просто так, без цены. О том, как голос собираешь — как перлы — и вдруг понимаешь: перлов много — а разговора — нет. Он стоял, вытянувшись, словно нёс груз — не тяжёлый — свой. И больше не улыбался.

— Ты думаешь, я играю? — спросил он, когда последний звук ушёл в перламутровые губы. Голос стал сиплей, чем обычно. — Игру я давно переиграл. Я — жду. Меня — не ждут. Вот и вся тайна.

— Тогда не зови тех, кто прийдя — исчезает, — ответила Арина. — Зови тех, кто разговаривает. И уважай их слово.

— Уважаю, — кивнул он на узел в её руке.