Зов Водяного - Ольга ХЕ
Меж их тел осталось мало воды. Он посмотрел ей в глаза — без дна, без хитрости. И впервые — не властно, а человечески — коротко кивнул:
— Воля твоя — закон.
Она медленно отступила на пол-шага. Напряжение, натянувшееся, как тетива, не исчезло; оно осталось житься между ними, как струя подо льдом. Теперь оно было уже не только страхом. Оно было желанием — тёмным, упорным, как корень, что прёт из камня.
— Довольно танца, — сказала Арина, и голос её был ровен. — Пир — пиром, а я — не игрушка.
— Не игрушка, — повторил он. — Добыча — да. — И улыбнулся — медленно, в упор, как улыбается зверь, который проголодался не до крови, а до игры. — Но добыча у меня — с правилами. Это занятно.
Русалки загудели — то ли от зависти, то ли от восхищения — непонятно. Кикиморы щёлкнули сухими пальцами: «Ай, горда!» Жабы ударили мерно: «кон-ца… пир-а…» Раки-писцы записали на мокрой доске один новый знак: «Танец. Слово «стоп» — действенно». Сом-камергер повёл усами круг: «видено».
Туман на сводах стал рушиться вниз белыми тряпками и… таять. Капли, скатившись по сетям, собирались в маленькие жемчужины и оставались висеть в узлах — память о пляске. Медузы прибавили света. Вода стала светлей, прохладней.
— Отдыхай, Арина, — сказал Водяной, уже не близко, с уступа. — Сегодня ты плясала по-своему. И это — правильно. Завтра — будем играть иначе.
— Завтра — не нынче, — отозвалась она, пробираясь к своей завесе. — До завтра надо дожить.
Он провёл взглядом — долгим, лежащим на коже, как тень от ветки. И в этом взгляде было всё: обещание, предостережение, желание, терпение. Его ладонь едва заметно шевельнулась — не зов, нет — признание её хода. Медленная, довольная улыбка — хищная, уверенная — легла на его губы, и подтёк по залу шёпот: «видали… слышали…».
Проходя мимо шеренги утопленниц, Арина поймала взгляд Лады. Та наклонилась, прошептала, едва шевельнув губами:
— Добро пляснула, девица. Не дала сожрать себя. Держи узду на его волнах. И помни: туман — не вечен. Рассеется — и всё станет видней.
— Видней — страшней, — подмигнула Арина хмуро.
— Зато честней, — Лада едва улыбнулась.
В светлице Арина остановилась у «окна». По ту сторону шёл неспешный полёт крупных рыб; одна из них, древняя осетрина, на миг задержалась — её тяжёлый бок блеснул, как серебро, и она ушла, оставив длинную, тихую воду. Арина приложила ладонь к упругой плёнке. Кожа под ладонью ещё помнила ледяной след его пальцев с прошлой встречи. Тело звенело, как струна, которую чуть тронули и оставили — слушать собственное дрожание.
— Не игрушка, — сказала она почти беззвучно. — Но и не камень. Живая.
Вода за «окном» лёгким кругом согласилась. Где-то, очень низко, в глубине, откликнулся глухой, редкий звук — как удар сердца омута: раз — и тишина. Это его терпение. Это её правило. Это их танец — начатый. И впереди — туманы, которые будут плясать, пока кто-то из них не скажет последнее «стоп» — или первое «иди».
Глава 9. Шепот прошлого
Время в подводном царстве не ходит шагом, а тянется нитями. Арина научилась слышать, как эти нити звенят: медузы раздували свои купола — значит, «утро»; тускнели — значит, «ночь». Щучья стража сменяла уступы; раки-писцы строчили на мокрой доске новые знаки; угри-посыльные мелькали в швах, как черные ленточки — вести несут. Так минуло столько кругов света, что девушка перестала считать — будто в изголовье ее ложа кто-то перерезал веревочку, к которой были подвешены дни.
Неспокой лежал у Арины в груди — будто мелкий песок: не даст лечь, не даст вздохнуть полной грудью. Пир, танец — всё то было сетью. Она решила: хватит ей плясать по чужому. Надо самой найти тропу. И пошла — не ногами, умом — искать старые голоса. Тех, в ком вода уже остыла. С теми, кто помнит до него и дальше.
Дорогу показала Лада — утопленница с русой прядью. Не прямо, словом ровным, а намёком — как у нас на земле старые бабы крошки на пороге оставят, а что за ними — догадайся.
— Есть у нас ниша тихая, — молвила Лада, подбирая со стола мокрую нить. — Голосницы там. Перловицы-матки. В них — песни, да шепоты. Коли девка хитра и сердцем стойка — услышит и то, что поустанет слушать иной.
— Где искать? — просто спросила Арина.
— За третьей аркой от казначейной. Там, где свет медуз теплее. И смотри не шуми, а то кикиморы рассердятся — вахту несут. — Лада ухмыльнулась краешком губ. — Да возьми с собой три вещи: соль, сухой рушник — твой, бережной, солнечный, и красную нитку. Того у нас боятся не как огня, а как памяти.
— Спасибо, — коротко кивнула Арина. — Отдам долг песней.
— Отдашь — и так, — вздохнула Лада. — У тебя голос — не на долг ссужен. Он у тебя как скотинка — сам по себе живет.
Ниша тихая оказалась залом — узким, длинным, в котором вода была будто глуше, толще, чем где бы то ни было. По обеим стенам стояли раковины-матки — каждая с ладонь, каждая с перламутровым ртом. Они были приоткрыты, и из них, казалось, исходил слабый свет — не глазами, так кожей ощущаешь. Между раковин висели нити водорослей, на концах — малые жемчужины, похожие на слезы.
У входа лежали три кикиморы — сухие, как корни; швеи и сторожи разом. Они подняли головки — глаза-бусины блеснули с прищуром.
— Ты куда, девка? — пискнула одна, та, что носом влево.
— Послушать, — ответила Арина. — Не возьму, не уроню, не трону. Слово держу.
— Слово — держи, — повторила вторая. — Тут шепоты старые; к ним не суйся с грязным дыхом. Есть ли у тебя рушник сухой?
Арина вынула из-за пазухи тонкий полотняный плат — тот самый, материнский, что привезла скрытно, завязав в узелок под купальником. Сушила его над медузьим светом, берегла от воды, как память. Кикиморы носы повели — удовлетворённо хмыкнули.
— Соль есть? — спросила третья.
— Щепоть, — показала Арина узелок.
— Нитка красная?
— Вот, — достала тонкий моточек — Дунин
