Зов Водяного - Ольга ХЕ
Он отступил так же медленно, как и подошел, оставив ее стоять посреди зала, дрожащую, с пылающим лицом и губами, на которых все еще лежал ледяной след его пальцев. Игра перешла на новый уровень. И Арина с ужасом поняла, что проигрывает. Или, что было еще страшнее, уже не хотела побеждать.
Глава 8. Танцующие в тумане
Во владениях Водяного царица-память не мерит дни светом, а дыханием воды. Когда медузы-фонари раскрыли купола шире обычного, а гребневики загудели на сводах тонкими радугами, по залам пошёл шёпот: будет пир. В честь новой. В честь той, что поёт, как первый лёд.
Чертоги преобразились. Сети на стенах переткали кикиморы — в каждую ячейку вшили по светлячку, так что вся ткань мерцала, будто ночное небо до невидимого горизонта. По краям поставили столы из плоских речных валунов; на них — яства странные, не людские: белёсая пена ключей в раковинах, ломти лунного студня, прозрачного, как туман; пряники-лепёшки из пресованной ряски, сладковатые, с привкусом мёда и тины; долгие, янтарные шнуры мороженого ила — лакомство жабьей дружины; гроздья икры, похожие на бусины; питьё — в пузырчатых кубках, настоянное на мяте и речной коре, звонкое, как стекло.
Музыку тоже вывели: в дальнем углу угри тянули из полых костей мягкие, вязкие звуки; раки-писцы отбивали такт клешнями по мокрому дереву; жабьи «барабанщики» надували горлышки, и из них выходили глухие, тёплые удары. Где-то выше, под сводами, вороньё подземных вод — редкие чёрные рыбки — разрезало воду, словно чернильные ноты.
Утопленницы стали рядами — белые рубахи волочились по мшистому полу, волосы, тяжёлые, как водоросли, струились следом. Русалки перемигивались, развешивая косы на корнях-ветвях — каждая коса, как полотнище ночи. Щучья стража заняла уступы, прищурив глаз — острый, как нож. Болотники густо легли под кувшинками — считать вдохи, да присматривать за тем, чтоб не разгулялся лишний вихрь. Даже лесной пришёл — леший — в тени, с руками, сложенными на груди из сучьев: чужое гуляние, а интересно.
Он явился — как прилив, без шага и звука, и всё вокруг в ту же секунду стало ближе к нему. Плащ из течений стёк с плеч, лёг тёмной волной на «тронное» корневище. Ладонь поднял — и тишина собралась под пальцами.
— Будем играть и гуторить, — сказал Водяной не громко, но вся вода услышала. — Будем глядеть, как танцует туман. Пир сей — в честь Арины, что пришла сама и песней моей воде угодила.
Шорох прошёл по рядам — странный, как пажить под ветром: зависть, любопытство, сдержанное одобрение. Арина стояла, держась за край валуна, где лежала раковина с прозрачным студнем. Сердце её било мерно, как жабий барабан, но руки были сухими — странная для воды вещь. Она знала: пир — тоже сеть.
— Примешь ли почесть, девица? — Он повернул к ней омутные глаза. — Пусть мои плясницы покажут тебя воде.
— Приму, — ответила она, не кланяясь. — Глядеть умею. Только помни: пляска — не путы.
— У воды — иное, — усмехнулся он едва. — Тут путы — как руки: снимешь — если знаешь слово.
Махнул — и утопленницы двинулись. Музыка, сперва вязкая и тягучая, стала тоньше; где-то зазвенела мелкая чешуя — то водомерки-пажи пробежались по глади, не замочив лапок, выпустили звонкие пузырьки. Утопленницы сходились парами, четверками, формы движений были древние, как изразцы: «круг», «змей», «вихорь». Они кружились так медленно, что каждый разворот казался сном, а каждый шаг — словом из забытой молитвы. Волосы их, распущенные и длинные, были не просто украшением — в них вплетены ленты из тонких водорослей, на концах — жемчужинки. Когда они поворачивались, ленты описывали в воде узоры — круги, спирали, рыбий хвост, — и казалось, сама вода танцует.
То была картина странная и завораживающая. Лица — бледны, глаза — глубокие, движения — плавные, как сон. Временами и впрямь становилось жутковато: вот одна улыбнётся — не по-человечьи, чуть дольше, чем нужно, — и в улыбке видно дно; вот другая пройдёт, и за ней останется ледяной след, от которого по коже побегут мурашки. Русалки протягивали руки — узкие, белые — и отдёргивали при виде Водяного; им хватало смелости лишь перемигиваться с кикиморами.
— Танец тумана, — пояснила Лада, та самая утопленница с светлой прядью, оказавшись на миг рядом с Ариной. — У нас так: сперва туман пляшет, потом ноги. Чтоб свет очам застлать, да голоса убаюкать.
— Убаюкать — а потом увести? — Арина глянула косо.
— А там уж кто как, — пожала плечами Лада. — Кому судьба по воде, а кому — по корням.
Водяной смотрел не на плясницы — на Арину. Взгляд его не давил, но был неизбежен, как глухой плеск под берегом. Пир шёл своим чередом: жабья дружина, кланяясь, приносила тяжёлые лопухи с лакомствами; раки-писцы тянули длинную ленту водоросли — «сказ», на котором метили веселые места вечера; угри, извиваясь, освежали медузьи купола, чтобы свет не ослаб. А он лишь ждал. Знал — теперь её черёд.
— Арина, — обратился он наконец, ровно, как ставят ногу в лодку. — Потешайся ли зрелищем?
— Пляшут ладно, — признала она. — Воля бы им не мешала плясать — и вовсе бы чудно было.
— Вольной пляски не бывает, — ответил он. — В пляске всегда кто-то ведёт. — И, не делая пауз: — Встань. Пора.
— Пора — кому? — подняла бровь.
— Нам обоим, — сказал он без тени улыбки. — Я поведу — ты поймёшь шаги. Сегодня мои залы должны знать, как ложится твоё «нет» на мою воду.
Она выдохнула. Самое тяжкое — не шаг, а согласие на него. Но отступать — хуже. Арина сняла с плеч накидку из мха; платье из лунной ряби тонко шевельнулось, словно вздохнуло. Кикиморы шепнули что-то, довольное, острое. Русалки вытянули шеи, глаза — как два мокрых камня на мелководье — блеснули завистно. Щучья стража повернула головы.
Он подошёл, небрежно, как подходит хозяин к своей воде, и протянул ладонь. Арина не вложила своей сразу.
— Правила, — сказала просто, так, чтобы слышал только он. — Никаких поцелуев. Руки — куда скажу. «Стоп» — слушаешь. Я — не дерево, чтоб меня вить.
В уголках его губ шевельнулась улыбка — непростительная в чертогах силуэта владыки — живая.
—
