Зов Водяного - Ольга ХЕ

— Смотри — держу. — И поднял взгляд — прямо, без хитрости. — Имя, что ты там, должно быть, выслушала… — он выпустил воздух — не воду — из груди, как человек, которого прижало. — Не зови меня так. Не потому, что свяжешь. Потому, что зазвенит — не вытерплю.

— Не назову, — пообещала Арина. — Пока ты держишь слово.

Он кивнул. Вода вокруг их — теплее стала на толщину пальца. Сом-камергер усами очертил круг — «слышано». Кикиморы переглянулись — «узел — на месте». Осетрина вдалеке перевернулась — «принято».

В ту «ночь» Арина снова пошла в нишу голосниц. Старые пели с ней — не хором — каждый своим дрожащим, слабым звуком, и от их дрожи строился хор, которого не слышат у людей. А на исходе ночи, когда медузы почти погасли, а вода стала темна-голубой, как купецкий суконный кафтан, у завесы появился леший — чужой, лесной.

— Девка, — сказал он, шурша корой в голосе, — берег у тебя крепкий. Смотри — не по самую маковку в воду входи.

— У меня узел, — показала Арина. — И «стоп». Справлюсь.

— Узел — ладно, — кивнул Лесной. — А вот сердце — запутай себе меньше, чем ему. Иначе и узлы рассохнутся.

— Держать буду, — пообещала.

— А держи, держи, — проворчал он и растворился в своей тени.

Воды вокруг чертога прожили ещё один круг. Водяной не нарушил обет: не касался, не давил, не пробовал петь ей на горло. Он приходил — слушал — уходил. И в тех приходах Арина всё ясней видела не только его власть и капризы — видела его древность. Он знал имена речек, которых уже нет; названия ремёсел, что умерли; песни, которыми кормили младенцев, когда вместо люльки была корыта. И в каждом таком знании был привкус одиночества — как железо на языке.

— Дан… — начала она однажды — и осеклась, помня обещание.

— Не надо, — ровно сказал он. — Я — Царь-Омут. Хозяин. Водяной. Для тебя — тот, кто держит слово. Так — легче.

— Так — честней, — согласилась Арина. — И ещё. — Она вынула моточек красной нити — тот, кикиморин. — Дай слово при тиши — не мешать мне ходить в тихую нишу. Не следить за каждым моим узлом.

Он долго молчал, глядя поверх её головы — туда, где в мягком свете медуз плыли пылинки. Потом сказал:

— Говорю: ходи. Не буду мешать и подглядывать. Пока твоя песня не зовёт бурь.

Она завязала на нити второй узел. Вода спела тихий звук — подтверждение. Раки процарапали «уговор».

Так Арина нашла способ разговаривать с прошлым — с тем, что у людей зовётся «памятью», а у воды — «шёпотом». Она узнала истории тех, кто был до неё: гордыни Акулины и её мягкой гибели; терпения Параскевы, что сгорала в своей же нежности; злости Марьи, что вырвалась не к берегу — в другую глубь, где меньше света да больше тишины; и той, безымянной, что спросила имя — и сожгла себе, и ему — два сердца одним словом. Она поняла: нет простого ключа в эту тюрьму, как нет одной песни на всю жизнь. Есть лишь узлы, обеты, терпение — и голос, который нельзя отдавать целиком.

И когда ночью — не её, его — опять пошёл низкий, древний напев, от которого душа сжималась, как у ребёнка в лесу, — Арина села на своём ложе, обхватила колени, и, не разрывая тишины, прошептала в мох:

— Слышу. Я — слышу. Не игрушка я твоя. Не шкатулка. Голос — мой. Но тебе — ответ дам. Когда надо будет — дам.

Вода дрогнула лёгким, едва уловимым кругом — так кивала бы голова у того, кто наконец-то понял, что его услышали. И в этом круге не было власти. Там была — простая, как хлеб, благодарность. И ветхая-предревняя надежда, которую он, должно быть, всё ещё прятал в своём Камне-Гласе — там, где никто не доберётся ни рукой, ни песней. Пока сам не вынесет — на ладонь. И не скажет — впервые за вёсны и вёдры:

— Вот. Держи. Только не разбей.

Глава 10. Первая уступка

Время в чертогах воды длилось, как песня без припева: то тянулось тонкой нитью, то вдруг переламывалось — и бежало, как ручей, что нашёл новую тропу. После узла, завязанного на красной нитке, в залах стало тише. Не пусто — слышно. Он держал слово: не касался её ни рукой, ни водой, ни песней, пока она сама не велела. И эта тишина была непривычной, как новый кафтан на худом плечe: жмёт, но по-царски.

Арина ходила между светлицей и тихой нишей, где шептали перловицы, училась слушать не только ушами. Сухой рушник висел над лампадой-медузой — память о береге и о стихе. Красная нить лежала в узле, как кость в ладони. Она знала: лучшая сеть — та, которую кидаешь не ради добычи. Наступил день — или то, что тут вместо него, — когда внутри у неё стало ясно, как в мороз: она споёт не из страха и не от нужды. Она споёт, чтобы увидеть — его.

— Лада, — позвала она утопленницу с русой прядью, — постереги завесу. Никого не пускай. Я нынче песню должна — не людям.

— Держу, — кивнула та. — Твоё «стоп» — я уважу. А ежели кто — щука али кикимора — полезет, цыкну так, что уши завянут. — Лада хитро прищурилась. — Ты ему нынче что — правду споёшь?

— Себе, — ответила Арина. — А он — пусть слышит.

Она выбрала зал не тронный, но высокий, как колокол. Там стены были сложены из ребер лодей и тёмных корней, и вода звучала глубже, чем где-либо. Медузы-фонари прибрала — оставила лишь несколько — чтобы свет был мягким, как под ивой. Гребневики по своду тонко переливались, как старое серебро. Сом-камергер, будто поняв её без слов, отплыл в тень, усами очертив круг: «услышано». Щуки ушли на другие уступы. Кикиморы попритихли у дверей. Вода стояла — ровная, гладкая.

Она позвала его не именем — не звала «Данилом»; обещание — есть обещание. Она позвала его тем низким звуком, что когда-то отдался в костях — его, не человеческим. Шёпотом — и так, как зовут птицу из ветвей: чтобы услышал