Обреченные души - Жаклин Уайт
Упоминание о Валене — о Вхароке — пустило сквозь меня еще один импульс отчаянной нужды. Я прикусила губу так сильно, что прокусила кожу, пытаясь сосредоточиться на этой маленькой боли, а не на огромной, всепоглощающей боли между бедрами.
— Не надо, — прошипела я. — Не произноси его имя. Не… — мой голос сорвался на волне потребности настолько сильной, что мое дыхание вырывалось глубокими толчками. — Если ты действительно тот, кем себя называешь, если ты действительно бог, то ты легко можешь положить конец этой пытке. Ты можешь помочь мне.
— Если я действительно тот, кем себя называю? — повторил он; его голос стал опасно тихим. — Ты все еще сомневаешься во мне? Ставишь под сомнение мою божественность?
Разочарование захлестнуло меня: горячее, острое и внезапное. Я ударила ладонью по каменной стене: жжение от удара ничуть не отвлекло от более глубокой, более настойчивой боли.
— Тогда докажи это! — прорычала я; мне уже было все равно, как я звучу, все равно на все, кроме неумолимой, сводящей с ума нужды. — Если ты бог, тогда сделай что-нибудь божественное и закончи эти мучения. Или эти цепи сделали тебя абсолютно бесполезным?
Температура в моей камере, казалось, мгновенно упала на десять градусов. Воздух сгустился, давление на барабанные перепонки нарастало, пока они не заболели от него. Когда Смерть снова заговорил, его голос больше не был просто голосом — это был грохот земли, сдвигающейся под горами, тишина между ударами сердца, пустота, которая ждет в конце всего сущего.
— Будь очень осторожна в своих желаниях, Мирей, — мое имя в его устах было чем-то запретным, заклинанием, проклятием. — Есть цены, которые ты не готова заплатить.
Я вздрогнула; какая-то далекая, рациональная часть меня осознавала опасность в его словах. Но эта часть тонула в море отчаяния, которое стало всем моим существованием.
— Я не верю, что ты можешь сделать что-то, чтобы помочь мне, с цепями или без, — сказала я; слова выходили горькими, как желчь. — Если бы мог, ты бы уже это сделал. А вместо этого ты сидишь там и насмехаешься над моими страданиями.
Цепи зазвенели о камень; этот звук был оглушительным в тишине, последовавшей за моим обвинением. На мгновение я подумала, что он может вообще не ответить. Затем из-за стены донесся звук — рык настолько низкий, настолько стихийный, что, казалось, он вибрировал в самом фундаменте подземелья.
— Ты понятия не имеешь, что я хотел бы с тобой сделать.
Слова скользнули в мое сознание, как змеи, обвиваясь вокруг моих мыслей, вонзая ядовитые клыки в то, что осталось от моего рассудка. Его голос снова изменился, опустившись до регистра настолько низкого, что он, казалось, полностью миновал мои уши, резонируя вместо этого прямо в моих костях.
— Как бы я «заставил это прекратиться», как ты выразилась, — каждое слово произносилось с осторожной, размеренной точностью, словно он давал мне мельком взглянуть на что-то опасное, что-то священное. — Если бы эти цепи были разорваны, если бы эта стена между нами обратилась в пыль… я бы показал тебе истинное значение божественного вмешательства.
Я еще сильнее прижалась лбом к камню, словно могла каким-то образом расплавить его, словно достаточное давление могло приблизить меня к существу по ту сторону.
— Расскажи мне, — прошептала я едва слышными словами. — Расскажи мне, что бы ты сделал.
Пауза. Воздух в моих легких, казалось, кристаллизовался; время остановилось, пока я ждала его ответа. Когда он прозвучал, к его голосу вернулась часть контроля, хотя опасная грань осталась.
— Я бы забрал порчу Вхарока из твоих вен и заменил ее своей, — признание выплыло наружу, как тайна, вытащенная из глубин древнего моря. — Я бы стер его прикосновения из твоей памяти, пока ты не помнила бы ничего, кроме моих рук на твоей коже. Я бы заставил тебя забыть его имя, маленький олененок. Я бы заставил тебя кричать мое.
Свежий жар хлынул сквозь меня от его слов, но теперь он был другим: не только кровь Валена пела в моих венах, но и что-то новое. Что-то, что откликалось на голос Смерти, на его обещания, на темный голод, окрашивавший каждое его слово.
— Сделай это, — прошептала я, отбрасывая последние крохи своей гордости. — Пожалуйста, мой предвестник, я больше не могу этого выносить.
Стон — не от раздражения, а от принятия решения — прошелестел сквозь камень.
— Да будут прокляты души, хорошо.
Волна триумфа пронзила меня. Он сдавался.
— Но знай вот что, — продолжил он, — если я помогу тебе, пути назад не будет. То, что начнется здесь, нельзя будет отменить.
Я почти рассмеялась над этим. Как будто был какой-то путь назад от того, что уже со мной сделали, как будто я уже не была трансформирована до неузнаваемости.
— Я понимаю.
— Нет, — сказал он; его голос внезапно стал резким. — Не понимаешь. Но поймешь, — еще одна пауза, наполненная эхом древней сдержанности. — Ты не должна думать о нем, жаждать его, пока я облегчаю твои страдания.
Мое сердце колотилось в груди; предвкушение, страх и отчаянная потребность сплелись воедино так, что я не могла отделить одно от другого.
— И что я должна делать?
— Если ты хочешь, чтобы безумие прекратилось, — пробормотал Смерть, — оно должно быть поглощено более сильным безумием. — Шуршание цепей, едва уловимое смещение тела, придвигающегося ближе к стене, разделявшей нас. — Поднеси палец ко рту. Укуси, пока не пойдет кровь.
Я не колебалась. Без малейшей паузы на раздумья или мысли о последствиях я поднесла указательный палец к губам и сильно прикусила. Медный вкус собственной крови залил рот: странно утешающий в своей знакомости. Маленькая точка боли посреди огромного моря потребности.
— А теперь, — продолжил Смерть; его голос упал до того шелкового шепота, который, казалось, касался моей кожи напрямую, — дай его мне.
Я просунула руку сквозь прутья решетки, пододвигая ее как можно ближе к его камере. Вытянувшись так далеко, я больше не могла видеть кровь, бисеринками выступающую на кончике пальца — мое крошечное багровое подношение во тьме.
На мгновение ничего не происходило. Затем я почувствовала это — прикосновение его кожи к моей: едва уловимое, и тут же исчезнувшее. Я подумала, что это его палец, скользящий по всей длине, собирающий пролитую мной кровь.
Из его камеры донесся звук — стон настолько глубокий, что по моей спине побежали новые мурашки. Звук существа, пробующего на вкус что-то запретное, что-то опасное, что-то изысканное.
— Твой вкус, — пробормотал он; его голос был хриплым от чего-то, что я не могла назвать. — Будь проклята
