Обреченные души - Жаклин Уайт
Это была естественная реакция пленницы, которую заставили зайти слишком далеко, дух, который отказывался быть полностью сломленным.
Ведь так?
Но ложь горчит на языке, а я слишком устала для самообмана.
Это была ревность.
Чистая, первобытная, собственническая ревность, которая заставила меня вонзить зубы в божественную плоть. Вид другой женщины, завладевшей его вниманием, прикасающейся к нему с небрежной интимностью, в то время как я стояла на коленях, забытая у его ног, — это зажгло нечто первобытное, нечто, что требовало признания, требовало, чтобы его внимание вернулось ко мне, туда, где ему и место.
Туда, где ему и место.
Эта мысль пугала меня больше, чем любая пытка, которую мог бы придумать Вален. Потому что она подразумевала право собственности, которое текло в обоих направлениях — не только его притязания на меня, но и мои на него. Связь, выкованная в крови и боли, и в чем-то более темном, в чем-то, что я еще не была готова назвать.
Я прижала ладонь ко рту, словно могла протолкнуть правду обратно в горло, проглотить ее, как его кровь, и позволить ей гореть в желудке, где она не сможет причинить мне вреда. Но правду, однажды признанную, невозможно развидеть. Я укусила его не из неповиновения, а из ревности. Не как бунт, а как заявление прав.
И что было самым убийственным? Я не могла винить его кровь в этом моменте безумия. Божественная сущность еще не коснулась моих губ, когда я бросилась вперед, когда я пометила его своими зубами. Эта ревность, эта собственническая ярость — она была моей. Чистой и неоспоримой.
Чужеродное тепло в моих венах запульсировало сильнее, словно отвечая на мое признание. Кровь Валена распознавала правду, когда сталкивалась с ней, и вознаграждала честность жаром, который разливался по моей груди, по моим конечностям, по самой моей сути. Ощущение не было неприятным. Во всяком случае, оно было похоже на пробуждение к жизни после долгого, холодного сна.
Я хотела снова попробовать его кровь.
Не из-за божественного принуждения или сверхъестественного влияния, а потому, что я помнила этот медно-сладкий вкус, то, как он залил мне рот, словно жидкий огонь. То, как он посмотрел на меня после — не с яростью или отвращением, а с чем-то приближающимся к одобрению, словно я наконец показала ему правду о том, что скрывалось под моими тщательно выстроенными масками.
Это желание пугало меня. Не потому, что оно было неправильным — кто остался судить о правильном и неправильном в моем мире богов и подземелий? — а потому, что оно было моим. Впервые в жизни я хотела чего-то, что не имело ничего общего с долгом, выживанием или отчаянной потребностью быть любимой.
Я хотела его. Его крови, его внимания, его тьмы. Я хотела снова пометить его, увидеть этот проблеск удивленного удовольствия в его древних глазах. Я хотела быть той, кто сломает его осторожный контроль, кто разрушит его божественное самообладание, пока не останется ничего, кроме чистого, обоюдного желания.
Меня никогда не учили хотеть. Только быть желанной, принимать любую форму, которая могла бы заслужить любовь, одобрение, признание. Улыбаться пустыми глазами, истекать кровью в тишине и верить, что тоска принадлежит другим людям — прекрасным, избранным, благословенным. Никогда мне. Никогда для меня.
Но теперь все исчезли. Двор, который сформировал меня, семья, которая едва терпела меня, королевство, которое никогда по-настоящему не было моим… все это превратилось в пепел и воспоминания. Не осталось никого, кто мог бы осудить меня за темноту моих желаний, никого, кто мог бы осудить меня за желание чего-то, чего порядочная женщина желать не должна.
Изольда могла бы понять. Милая, бунтарская Изольда с ее тайными романами и шепотом исповедями об удовольствиях, украденных на сеновалах и в пустых коридорах. Она всегда настаивала на том, что желания женщины принадлежат только ей, что правила общества — это цепи, которые нужно разорвать. Но Изольда ушла, сбежала в безопасное место, как я умоляла ее сделать, и я, скорее всего, никогда ее больше не увижу.
А Лайса — моя драгоценная Лайса — росла без меня, возможно, забывая сестру, которая любила ее больше жизни. Кассимир обещал, что они будут в безопасности, но обещания богов — вероломная вещь, и у меня не было возможности проверить его слово. Я могла только надеяться, что она жива, что она любима, что она будет вспоминать наши истории по ночам, когда темнота будет казаться слишком тяжелой, чтобы ее вынести.
Они ушли. Моя семья, мой двор, мое прошлое — все это было отсечено, как и говорил мне Вален. Я была одна в этом новом мире, подотчетная только самой себе.
Так почему же мне не хотеть? Почему мне не принять тот голод, который становился сильнее с каждым мгновением, питаемый божественной кровью и воспоминанием о том, как я заявила права на то, чего желала, с помощью зубов и ярости? Почему мне не исследовать эту новую территорию желания, этот ландшафт потребности, который открывается передо мной, как неизведанное царство?
Тепло в моих венах, казалось, одобряло этот новый ход мыслей, пульсируя аплодисментами, когда я признавала истины, с которыми слишком боялась столкнуться. Кровь Валена узнавала родственную душу в моей пробивающейся наружу тьме, приветствовала признание того, что я не невинная жертва, которой притворялась.
Я снова коснулась ошейника, и на этот раз неповиновение, которое он вызвал, было иным. Не отчаянный бунт загнанного в ловушку, а тихая уверенность того, кто решил перестать бегать от самого себя.
Если я должна носить его метку, возможно, я смогу заставить его носить и мою. Если я должна быть его собственностью, возможно, я смогу владеть им в ответ.
Я откинулась назад, чувствуя холодный камень спиной. Черная ткань платья, которое все еще было на мне, стелилась вокруг меня, как тень, как та тьма, которую я наконец училась принимать. Мой большой палец продолжал свой рассеянный узор на руке, очерчивая место, где до меня дотронулся Смерть, но мои мысли больше не были сосредоточены на божественном владении или невозможном утешении.
Вместо этого я думала о меди и жаре, и о том, как полыхнули глаза Валена, когда я пометила его. Я думала о наказании, которое он обещал, и о том, как я могла бы превратить его возмездие в откровение. Я думала о голоде — его и моем — и об опасной алхимии, которая происходила, когда
