Обреченные души - Жаклин Уайт

энергию, которая заставляла меня хотеть двигаться, искать, чтобы… что? Вернуться к нему? От этой мысли у меня мурашки побежали по коже, даже когда какая-то предательская часть меня шептала, что это было бы не так уж и ужасно, что его прикосновение приносило удовольствие так же, как и боль.

— Какое тебе вообще до этого дело? — прошептала я; мой голос ломался под тяжестью эмоций. — Какое тебе дело, поддамся ли я желаниям Валена или буду сопротивляться ему?

Его хватка на моей руке усилилась, пальцы с собственнической интенсивностью вдавились в точку пульса. Когда он заговорил снова, в его голосе звучала удушающая хватка абсолютной уверенности, истины, вынесенной как приговор свыше.

— Ты не должна принадлежать ему.

Сила его заявления обрушилась на меня, как волна, оставив меня задыхаться в ее кильватере. Если мне не суждено было принадлежать Валену, если эта фундаментальная истина звучала с божественным законом…

Вопрос, который последовал за этим, вырвался из моего горла.

— Тогда кому? — слова прозвучали с придыханием, отчаянно, обнаженно от потребности знать. — Кому я должна принадлежать?

Я почувствовала внимание Смерти, могла ощутить осторожную неподвижность за его паузой, то, как он отмерял каждую секунду, прежде чем ответить.

Но он не ответил. По крайней мере, не словами.

Вместо этого его большой палец медленно провел круг по тыльной стороне моей ладони: жест был почему-то более интимным, чем любая ласка, которую я когда-либо получала. В этом прикосновении было знание, уверенность и что-то еще — что-то, от чего у меня сжалось в груди от смыслов, к которым я не была готова.

Я закрыла глаза и сделала дрожащий вдох. Я чувствовала себя обнаженной, беззащитной, зажатой в тиски силами, превосходящими меня саму. Богами, которых я даже не понимала.

Его прикосновение успокаивало меня. Умиротворяло. Но оно также помечало меня так, как я не могла назвать — чем-то большим, чем утешение, чем-то, что проникало глубже костей.

И это меня пугало.

Потому что если я кому-то принадлежу…

Если моя история уже написана божественным пером…

Нет.

Искорка бунта вспыхнула в глубине моей груди — горячая и непокорная. Я не буду принадлежать Валену, несмотря на его ошейник, его притязания и божественную сущность, что пела в моих венах.

И не Смерти, несмотря на его готовность защищать, его ярость, тихий круг, который его большой палец вычерчивал на моей коже, как клеймо.

Я принадлежала самой себе.

Эта истина была моей броней, моим бунтом, той единственной частью меня, до которой они никогда не смогут дотянуться. Я похоронила ее под горем и виной, позволяя ей задыхаться под их волей.

Но больше этого не будет.

Я верну то, что у меня отняли — не только свое достоинство, но и свое имя, свое будущее, свою душу.

Это была моя жизнь. Моя история. И только я напишу ее конец.

Развязка

Тишина в моей камере теперь обрела структуру, давя на барабанные перепонки, как вода на дне глубокого колодца.

Я не сдвинулась от решетки с тех пор, как Смерть отпустил мою руку, хотя мои пальцы больше не тянулись сквозь щель между нашими камерами. Вместо этого они покоились на коленях: один большой палец очерчивал то самое место, где его палец рисовал тот медленный, собственнический круг на моей коже. Воспоминание о его прикосновении горело ярче, чем чужеродный жар, струившийся по моим венам — кровь Валена, все еще поющая о своем развращающем присутствии в моем теле, как расплавленное серебро.

Я должна была бы быть истощена. Пир, унижение, конфронтация со Смертью — все это должно было опустошить меня, подготовить к тому, чтобы рухнуть в сон без сновидений. Вместо этого я бодрствовала. Ярко, неестественно бодрствовала, словно каждый нерв был обнажен и подожжен. Мое сердце билось слишком быстро, слишком громко — ритм, который, казалось, отскакивал от каменных стен. Кожа казалась слишком тесной, слишком горячей, словно под ней поселилось нечто чужеродное и медленно растягивало меня за мои естественные пределы.

Должно быть, именно это и делает божественная кровь. У нее нет простой цели — быть пищей или ядом. Она трансформирует. Меняет саму суть того, что значит существовать в смертной плоти.

Моя свободная рука поднялась, чтобы коснуться ошейника на горле; пальцы нащупали гладкую кожу, холодное серебро, согревшееся от моей кожи. В момент соприкосновения сквозь меня снова пронеслась волна неповиновения — не отчаянный бунт загнанного в угол животного, а нечто более чистое. Более острое. Ярость существа, вспомнившего, что у него есть когти.

Я не какая-то безделушка, которую можно передавать между существами.

Но даже когда я признала эту истину, воспоминание о пире всплыло само собой, оставшись кислым привкусом затянувшегося унижения на языке.

Смех. Боги, смех все еще эхом отдавался в моих ушах, как крики стервятников. Не жестокое веселье врагов, а нечто худшее — небрежное развлечение тех, кто рассматривал мое падение как простое зрелище. Они смотрели, как я стою на коленях у ног Валена, видели, как я ем с его пальцев, как дрессированный питомец, и они смеялись, словно были свидетелями особенно ловкого трюка, исполненного хорошо выдрессированной гончей.

Хихиканье леди Элинор, когда Вален застегивал ошейник на моем горле. Одобрительный кивок лорда Талбетта, когда я опустилась на подушку. Графиня Весмарк, отводящая взгляд — не от стыда или сочувствия, а от скуки, — словно мое унижение было слишком обыденным, чтобы удержать ее интерес.

Эти люди знали меня всю мою жизнь. Кланялись, когда я входила в комнату, хотя и неохотно. А теперь они наблюдали за моим порабощением с тем же бесстрастным интересом, с каким могли бы смотреть пьесу лицедеев или выставку экзотических животных.

Я сглотнула желчь, вспомнив их лица, то небрежное отношение, с которым они возобновили свои разговоры после представления Валена. Как будто мое превращение из принцессы в домашнего питомца было просто еще одним блюдом в вечерних развлечениях, чем-то, что нужно потребить и забыть.

Но не их реакция преследовала меня больше всего. И даже не расчетливая жестокость Валена, его преднамеренная оркестровка моего унижения для развлечения двора.

Нет. Что преследовало меня, так это тот момент, когда все изменилось. Когда Эрисет склонилась над плечом Валена, ее волосы струились как шелк, ее кроваво-красные губы почти касались его уха. То, как она шептала ему, интимно и со знанием дела, как ее пальцы скользили вверх по его руке с собственнической фамильярностью. То, как его внимание — его полное, всепоглощающее внимание — переключилось с меня.

И раскаленная добела ярость, вспыхнувшая в моей груди.

Это было неповиновение.