Темный Владыка - Анна Синнер
- Гарлен - менталист. Зверя он выклянчил у Бэль. Лет в пять. В качестве подарка на день рождения.
Сколько всего она пропустила! Хинтара вошла во вкус:
- Расскажешь, как там Стоун?
- Все еще сидит в ректорском кресле Академии Сейгард, хотя… Каждый день клянется уйти в отставку.
- Дагон? Констанция?
Руки мужа отвлекали. Мысли уходили не в то русло, а Хинтаре так хотелось послушать, как этот мир жил без нее!
- Женаты.
- А Ин’арэн? Мне показалось, или у вас с ним одинаковые кители? Только у тебя черный, а у него белый?
Именно в этот момент Сой’ле решил, что пора ему избавиться от этой детали гардероба:
- Ин’арэн - ректор Первой Светлой Академии. Ее открыли семь лет назад, когда во мрак хлынуло столько юных магов, что Темная Академия перестала справляться.
Китель полетел на пол, и Хинтара не сдержала стон:
- Соле! Откуда?
На крепком загорелом прессе ее мужа красовались шрамы от чьих-то когтей.
- Это? Ерунда. Драконья дуэль. Ты закончила допрос?
- Нет. Где Таэнор?
Не то чтобы ее волновала судьба злодея. Скорее безопасность мира, где жили те, кого она любила.
- Кобра плавает в пруду у дома Бэль.
- А Сарханы?
- Зрдэн преклонил колено и выторговал часть утраченных земель. Сэльма на свободе. Таэнор применял к ней ментальное воздействие, так что… Наказывать ее, по сути, не за что. Все? Ты изволишь, наконец, поцеловать своего законного мужа?
- Изволю, если ответишь на последний вопрос.
- Слушаю…
- У тебя кто-то есть?
- Ты.
- А кроме меня? Кто-то был? Соле, я пойму. Мне просто важно знать.
- Идем, - муж рывком поднялся с дивана и потянул Хинтару за собой.
- Куда?
- Сейчас увидишь.
Он взлетел по лестнице наверх и распахнул красивые массивные двери, украшенные резьбой с позолотой, а у нее опять дар речи отнялся… Но тронуло ее не роскошное убранство комнаты, а самая обыкновенная стена, на которой висели десятки портретов, набросанных углем на бумаге, пожелтевшей от времени.Ее портретов.
Одни были скромными, а другие… Бесстыдными. Художник и грудь ее изобразил, уделив особое внимание вершинкам, и округлости бедер, и маленькую складочку на животе, которая появлялась, когда Хинтара сидела.
Столь откровенные образы распаляли, и ей вдруг стало невыносимо жарко:
- Это ты рисовал?
- Да. Боялся, что забуду, какая ты. Что с ума без тебя сойду за эти годы. Вот и брал уроки у знакомого художника. Эти наброски никто не видел. Можем их убрать, если это слишком… Откровенно.
- Нет! И не мечтай! У тебя есть чистая бумага и уголь?
- Конечно.
Хинтара дернула края шнуровки, с которой почти расправился Сой’ле, и платье опало к ее ногам:
- Могу я побыть твоей натурщицей?
Сама только мысль, что он будет ее рисовать обнаженной, не сводя с ее тела затуманенного страстью взора… Тридцать лет разлуки стоили того.
Взгляд Сой’ле потемнел:
- Надеюсь, это не сон.
Ее повалили на кровать и стремительно избавили от белья, осыпая ее шею поцелуями, и Хинтара в этой близости сгорела, а потом, как феникс, восстала из пепла.
Сой’ле не был нежен, а ей нежности и не хотелось… Разве что под утро, когда она заснула у него на груди, но ее сладкий безмятежный сон потревожил аромат каких-то кулинарных изысков, и голод напомнил о себе. Зевая, Хинтара выбралась из постели и, накинув халат, любезно оставленный мужем на кресле, спустилась вниз. Миновала гостиную с камином и без труда нашла просторную светлую кухню.
- Выспалась? - Сой’ле колдовал у плиты. - Я кофе сварил и яичницу пожарил. В печи стоят лепешки с зеленью и морковь. Перекусим, и нужно собираться. В полдень у тебя встреча с Амаль. Наряд, который она для тебя приготовила, висит в шкафу. В спальне.
- Мы с ней пойдем в какое-то модное место?
- Вроде того.
- Расскажи о
