Офицер Моего Сердца - Ольга Дашкова
Я молчала секунду. Две.
— Не знаю.
Глеб кивнул.
— Знаешь, — сказал негромко. — Просто еще не готова сказать это вслух.
Взял сумку, вышел, дверь закрылась тихо, он всегда закрывает тихо, без хлопка, аккуратный во всем. Я стояла в прихожей одна. Думала, что он ответил за меня. И был прав.
Ночью не спалось, надо было тоже уехать в город, но я осталась, лежала и смотрела в потолок, в темноту которую знаю наизусть, и думала о том, что Глеб уехал, и я не попросила его остаться. Могла, он бы остался, но не попросила. И это тоже был ответ, невербальный, из тех которые говорят громче любых слов.
В три ночи провалилась в сон. В восемь утра разбудила мама.
— Юленька, — голос виноватый, осторожный. — Тут такое дело. Артему плохо. Нога — ночью разболелась, скорую вызывала, они говорят не критично, езжайте сами. Папина машина не заводится, аккумулятор опять.
— Да, хорошо, уже встаю.
Встала, оделась, быстро умылась. Не думала ни о чем пока одевалась, просто делала что надо, шаг за шагом. Когда не знаешь что чувствовать — делай что надо, это работает.
Артем уже сидел на крыльце когда я вышла, уже одетый, с тростью, с тем закрытым лицом, которое я научилась читать за эти недели. Мама стояла рядом с видом человека, которому не разрешили помочь.
Мы посмотрели друг на друга.
— Я сам доеду, — сказал он.
— На чем?
— Такси вызову.
— Артем. Садись в машину.
Он секунду, две смотрел на меня с выражением человека который хочет возразить и понимает что возражение глупое. Встал, пошел к машине медленно, нога явно не с ночи болит, с ночи только хуже стало. Я открыла пассажирскую дверь, не помогала, он не любит когда помогают, это я уже знала.
Мама махала с крыльца.
Ехали молча.
Это молчание было особенным, не рабочее и не напряженное как после среды. Молчание двух людей, которым есть что сказать и которые оба понимают, что говорить сейчас не время, но и делать вид что ничего нет — уже невозможно.
Я смотрела на дорогу.
Краем зрения видела, как он держит ногу, чуть вытянув, как будто так меньше болит. Как иногда сжимает сидение на секунду и отпускает. Не говорит ничего, конечно не говорит. Разве Гайдаров скажет, что ему плохо или больно, гордый и упрямый.
Небо потемнело резко, так бывает в июне, из ниоткуда, без предупреждения. Первые капли упали на лобовое стекло. Потом еще, потом сразу все.
Ливень обрушился стеной, дворники не справлялись, впереди белое молоко и ничего больше. Я сбросила скорость, потом еще, съехала на обочину под старые липы и заглушила мотор.
— Подождем.
— Да.
Дождь по крыше барабанил громко, непрекращающийся живой звук. В машине сразу стало теснее, не физически, пространства было достаточно, просто мир снаружи исчез и остались только мы двое и этот звук над головой.
Я смотрела в белую стену воды за стеклом. Артем неожиданно заговорил первым, в лобовое стекло, не поворачиваясь:
— Я не должен был так говорить.
Я не ответила.
— Про жалость. Это было несправедливо.
— Да, — сказала. — Было.
Пауза. Дождь не останавливался.
— Ты не жалела меня, — сказал медленно, как будто произносит вслух то что долго формулировал про себя. — Я знал это тогда. И все равно сказал.
— Тогда зачем?
Долгое молчание. Потом:
— Потому что когда ты злишься и уходишь, мне понятно что делать. Понятно как себя вести, куда смотреть, — пауза, и в ней что-то тяжелое, живое. — А когда ты вот так стоишь рядом и смотришь, я не знаю что делать. Никогда не знал.
— Как — вот так? — спросила тихо.
Он повернулся. Я повернулась тоже.
Мы смотрели друг на друга слишком близко, в тесном пространстве машины, под дождем который не собирался заканчиваться. И я видела его лицо так как не видела никогда раньше, без дистанции, без взгляда намеренно в сторону. Просто его лицо. Усталое, резкое, живое, с морщинами вокруг глаз которые я успела выучить наизусть.
— Вот так, — сказал.
И я почувствовала как что-то во мне, то самое, что я двенадцать лет держала за закрытой дверью, аккуратно, без права на выход, просто перестало держаться. Не взорвалось, не рухнуло — просто отпустило. Как отпускает то, что слишком долго сжимали.
Его рука медленно поднялась, коснулась моей щеки.
Осторожные и холодные пальцы, так касаются что-то хрупкое, зная, что можно сломать. Он смотрел на меня и в его взгляде было все то, чего он не говорил двенадцать. Не словами, взглядом, и я читала это как читают что-то выученное наизусть, потому что я и правда знала это наизусть, я эту возможность придумывала столько раз что она стала почти воспоминанием.
Только сейчас — была настоящей.
Артем медленно, давая мне секунду, наклонился, я не отодвинулась. Не потому что не успела, потому что не хотела. Первый раз за двенадцать лет я ничего внутри себя не останавливала.
Его губы коснулись моих. Сначала тихо, почти вопросительно, как будто он все еще давал мне право передумать. Я не передумала.
И тогда — иначе. Глубже.
Его рука с моей щеки скользнула к затылку, пальцы в волосах, и я забыла на секунду про все: про дождь, про больницу куда мы едем, про Глеба который уехал вечером, про двенадцать лет и про правильные решения и про жизнь которую я строила рядом с трещиной и называла это взрослением.
Забыла про все.
Помнила только — его. Как он пахнет. Как осторожно, но не слабо держит, совсем не слабо. Как будто наконец разрешил себе то, что запрещал очень долго, и теперь это было в каждом прикосновении, вся длина этого запрета, все двенадцать лет.
Я думала, что вот так оно и бывает, не как в кино. Лучше. Потому что настоящее всегда лучше придуманного, даже когда страшно, даже когда слишком поздно, даже когда за окном белая стена воды и впереди — неизвестно что.
Артем отстранился первым.
Смотрел на меня, близко, не отводя взгляда. И в этом взгляде было что-то такое открытое, чего я никогда у него не видела, он всегда закрытый, всегда с этой дистанцией, всегда с взглядом чуть в сторону. А сейчас — нет. Просто смотрел. Прямо. На меня.
Я смотрела на него.
Дождь за окном медленно, постепенно стихал. Возвращались деревья, дорога, мокрый асфальт, обычный мир который никуда не делся пока нас в нем не было. Мы не сказали ни слова.
