Пышная Света #звездаРунета - Лена Харт
Мамочки мои…
Прикосновение намеренное, твёрдое, уверенное, и он не просто страхует меня, а слегка подталкивает вверх, и от этого простого жеста по всему телу разливается такой жар, что кажется, мокрая одежда на мне сейчас зашипит и высохнет.
— Давай, не виси, — его голос доносится прямо у меня за спиной, и я ощущаю его дыхание сквозь мокрую ткань свитера.
Собрав волю в кулак, карабкаюсь дальше, отчаянно пытаясь не думать о том, где именно сейчас находятся его руки. Добравшись до верха, переваливаюсь через край и падаю в мягкое, душистое сено. Оно колется сквозь мокрую одежду, но колкость приятная. Лежу, раскинув руки, и пытаюсь восстановить дыхание и самообладание. Клим легко взлетает по лестнице и садится рядом.
Мы на сеновале. Огромное пространство, забитое доверху сухой травой. Сквозь щели в крыше пробиваются всполохи молний, на мгновение освещая пляшущие в воздухе пылинки. Шум дождя здесь глуше, он убаюкивает, создаёт ощущение кокона, отрезанного от всего мира. Пахнет летом, полем и ещё... вечностью, наверное.
Лежим молча, слушая грозу. С меня всё ещё течёт вода, и я начинаю дрожать от холода.
— Держи, — Клим стягивает через голову свою фланелевую рубашку, которую он накинул поверх футболки.
На мгновение, когда он поднимает руки, его серая футболка задирается, и я вижу полоску загорелой кожи над поясом джинсов, рельеф мышц пресса. Невольно сглатываю, ловлю себя на том, что пялюсь.
— Не надо, ты сам…
— Надо, — отрезает он. — У меня организм закалённый, а ты завтра свалишься с воспалением лёгких. Кто мне тогда будет про системы водоснабжения рассказывать?
В его голосе нет привычной язвительности. Только усталая забота. Сажусь и позволяю накинуть рубашку себе на плечи. Она огромная, ещё тёплая от его тела и пахнет им. Дождём, свежестью после грозы, чем-то неуловимо-дымным и мускусом. Кутаюсь в неё, как в кокон, вдыхая этот запах, и дрожь понемногу утихает.
— Спасибо, — шепчу. — И… за аптеку тоже.
Он молчит, глядя в темноту.
— Зачем ты это сделал? — не выдерживаю я. — Так на неё посмотрел… будто она враг народа.
Клим пожимает плечами.
— Не люблю, когда людей в неловкое положение ставят. Особенно когда им и так несладко.
Значит, он заметил всё и понял.
— А почему ты здесь? — спрашиваю тихо, сама удивляясь своей смелости. — Ты мог бы… уехать в город... с твоими-то руками и головой.
Клим долго молчит. Дождь стучит по крыше, отбивая ритм.
— Отец эту ферму построил, — наконец говорит он, и голос его становится глуше. — Своими руками из ничего. Я мелкий был, помню, как мы с ним фундамент под этот сарай копали. Он меня учил всему. Как землю чувствовать, как по небу погоду читать… Потом он сильно заболел. Я из Твери вернулся. Думал, на пару месяцев, а остался навсегда.
Вспышка молнии освещает его профиль. Скулы заострились, взгляд устремлён куда-то в прошлое.
— Он умер три года назад, — Клим кивает куда-то в сторону. — Сказал, хочет сеном подышать. Я ушёл в дом за чаем, вернулся, а он уже… Так и сидел, улыбался. Будто уснул. Как я после этого уеду? Брошу всё? Он же в каждом гвозде, в каждом камне.
Молчу, потрясённая тем, как вся его напускная грубость и немногословность оказались лишь защитной оболочкой, под которой скрывалась простая и огромная история любви и долга.
— А ты? — вдруг спрашивает, поворачиваясь ко мне. В полумраке я чувствую его взгляд на себе. — Какая у тебя история, городская? От чего на самом деле сбежала? Не от цивилизации ведь.
Его вопрос бьёт под дых.
— От позора, — выдыхаю. — От унижения. От того, что в один прекрасный день я проснулась и поняла: вся моя жизнь, карьера, всё, что я строила, превратилось в смешной и злой мем в интернете.
Отлично, Света. Просто великолепно. Мало того, что ты сидишь на сеновале, мокрая, как мышь, и пахнешь, как луговая собачка, так ты ещё и решила устроить этому брутальному фермеру сеанс психотерапии, рассказывая о своих интернет-неудачах. Да он сейчас решит, что я совсем ку-ку. Ещё немного, и я начну жаловаться ему на ПМС и плохой вай-фай.
Но история льётся сама, я не могу её остановить. Рассказываю про корпоратив, танец со шваброй, про Антона, про миллионы просмотров и тысячи комментариев, которые превратили меня в мем за одну ночь. Говорю о том, как всю жизнь пыталась доказать миру, что я больше чем просто тело: знания, таланты, достижения имеют значение, а размер одежды здесь вообще ни при чём. И как в один миг всё рухнуло, словно карточный домик, и я снова стала для всех просто «Пышной Светой», которую можно обсуждать, высмеивать и делать вирусным контентом.
Когда замолкаю, в сарае повисает пронзительная тишина, нарушаемая лишь шумом дождя. Мне кажется, я только что разделась догола. И мне страшно поднять на него глаза.
Клим молчит, не говорит мне привычных «я понимаю» или «всё будет хорошо», просто молчит, и я чувствую, как он двигается ближе.
— Идиоты, — произносит хрипло.
Поднимаю голову, и наши взгляды встречаются. Он смотрит на меня без жалости, но с какой-то тёмной, злой нежностью, которая заставляет меня забыть, как дышать. Его взгляд медленно скользит по моему лицу, словно изучает каждую черту и эмоцию. Воздух вокруг сгущается так, что я готова задохнуться от напряжения.
Он медленно поднимает руку, и его пальцы, грубые, в царапинах и мозолях, осторожно, почти невесомо убирают с моей щеки прилипшую мокрую прядь волос, а когда большой палец касается моей кожи, она вспыхивает огнём.
— Я ведь помню тебя ещё рыжей девчонкой-подростком. Наблюдал за тобой изредка, когда ты приезжала к бабушке, ты светилась, как солнце... Как можно тебя обидеть?
Клим наклоняется медленно, давая мне время отстраниться, убежать, но я не двигаюсь, потому что не могу и не хочу. Его губы накрывают мои.
Поцелуй получается голодным, отчаянным, с привкусом дождя и сена. Он целует так, будто всю жизнь сдерживался, а теперь плотину прорвало. В этом поцелуе вся его нерастраченная нежность, затаённая ярость и одиночество.
И я отвечаю ему с той же силой, с тем же отчаянием, позволяя рукам обвиться вокруг его шеи, а пальцам зарыться в жёсткие мокрые волосы. Целую его, вкладывая в поцелуй всю свою боль, накопившуюся обиду и отчаянное желание быть понятой, принятой и желанной.
Маски сорваны, защита разбита вдребезги, и остались только двое людей, промокших до нитки, затерянных в грозовой ночи посреди бескрайнего русского поля, с губами, которые никак не могут оторваться друг от друга.
