Падение в небо - Янина Хмель
Она посмотрела на меня с искренним непониманием.
— Ты же знаешь, что можешь рассказать мне всё, — осторожно начал я, отодвигая недопитый кофе.
— У нас сегодня много работы, — улыбнулась Ангелина, накручивая шарф на шею. Она как будто спешила заполнить пустоту, где раньше были Соломон и Оскар.
К нам спустилась дочь, ещё сонная и лохматая.
— Ангел мой, ты не хочешь съездить на кладбище?
— К кому? Все мои любимые живы, — пожала плечами Ангелина.
— Мам? — Янина уставилась на неё, резко проснувшись, потом перевела удивлённый взгляд на меня: — Пап, что происходит?
Это была умеренная деменция. Необратимая. Прогрессирующая. Воспоминания о Соломоне и Оскаре исчезли из её памяти легко и быстро. Ангелина смотрела на их фотографии без скорби, как будто они были незнакомые ей люди.
— Странное ощущение, — гладила ли́ца мужа и сына на снимках она, — разве так бывает?
Я поцеловал её в висок, закрывая глаза. Я знал, что однажды она забудет и нас.
— Ты ещё помнишь, кто такие Мари, Зои, Давид?
— Иногда я вижу их образы в зеркале, — посмотрела на меня Ангелина. — Мне нравится, как Мари собирала волосы. Мои руки должны были помнить эти простые действия, но мне никогда не удавалось повторить. Зои даже в самых простых платьях выглядела как королева. А через улыбку Давида как будто улыбался сам Бог. Неужели я и правда когда-то была ими?
Дочь не хотела принимать болезнь Ангелины.
— Пап, я так боялась, что она однажды спросит у меня: простите, мы знакомы? — призналась мне Янина накануне отъезда Ангелины в лечебницу.
Эта была самая тяжёлая ночь в нашей жизни. Ночь после вечера, когда Ангелина впервые забыла нас.
Они готовили вместе ужин. А потом Ангелина повернулась к Янине и сказала:
— Спасибо вам за помощь.
— Нам? — Я услышал, как голос дочери дрогнул.
Я сразу всё понял. По пустому взгляду Ангелины, который она перевела на меня.
— Яни… — вздохнул я.
— Вы останетесь на ужин? — улыбнулась мне Ангелина.
Янина отбросила нож, который с грохотом упал на пол, и выбежала из кухни.
— Я обидела её? — Ангелина посмотрела ей вслед.
Утром мы отвезли её в лечебницу.
— Там о ней позаботятся, — убеждал дочь я.
Всю дорогу Янина молчала, а Ангелина уснула на заднем сиденье.
— Она больше не вспомнит нас? Как Соломона и Оскара? — сдавленно произнесла дочь. Даже не взглянув на неё, я понял, что она плачет.
Я не хотел, чтобы она страдала.
— Она забывает людей не в порядке важности, ты же понимаешь?
— Знаю, ты сейчас скажешь, что я должна принять и всё такое, но… — она всхлипнула.
— Ты никому ничего не должна, милая, — сказал я, глядя на дорогу, — ни мне, ни маме. Каждый переживает горе по-своему.
— Ты слишком спокойный в своём горе, — упрекнула меня дочь.
— Сейчас я должен быть сильным за троих: за себя, за твою маму и за тебя, — я посмотрел на неё.
Янина обычно находила отговорки, чтобы остаться дома, но в этот день поборола страхи и поехала со мной в лечебницу. Когда мы вошли в палату, Ангелина обняла дочь и облегчённо выдохнула:
— Я как будто не видела тебя целую вечность!
Янина позволила эмоциям выйти только тогда, когда мы возвращались домой. Она обнимала коробку и плакала.
— Мы сегодня делали кексы, я выбрала для тебя самые красивые! Шоколадные и с цукатами, как ты любишь, — Ангелина протянула ей крафтовую коробочку, перевязанную зелёной лентой.
— Я не знаю, как ты держишься, пап, — нарушила молчание Янина. — Это как игра в русскую рулетку.
Я молчал, потому что не мог подобрать нужных слов, чтобы объяснить ей всё, что чувствую. Надеялся, что когда-нибудь она сама поймёт.
В моменты, когда Ангелина помнила меня, она опускала голову мне на колени, как когда-то опускала на колени Соломона, и шептала:
— Ты ведь тоже можешь стать свободным… Почему ты выбираешь страдать?
— Потому что ты страдала за нас двоих слишком долго.
— Я люблю тебя, мой Мир!
— И я люблю тебя, мой Ангел.
Потом она засыпала на несколько минут. Я понимал это по её спокойному дыханию. А потом открывала глаза и смотрела отрешённо.
— Я пришёл рассказать тебе историю одной любви, — сглатывая ком, который до боли раздирал горло, говорил я, понимая, что она уже не помнит меня.
— Красивой? — робко интересовалась она.
— Самой красивой.
Мне было одиноко засыпать в огромной постели. С того дня, как стали жить вместе, мы ни разу не спали раздельно. Её вещи по-прежнему оставались на своих местах: на прикроватной тумбочке недочитанная книга с закладкой внутри, рядом пустой футляр для очков. Я знал, что найду в первом ящике, если решусь открыть его. Блокнот и ручку — Ангелина любила выписывать фразы из книг. А ещё там будет полупустой тюбик крема для рук.
На моей стороне лежал только мобильный телефон, на экране которого больше никогда не высветится: «вам звонит Любимая».
Я бы хотел знать, о чём она думала, когда засыпала в последний раз. Медсестра, которая ухаживала за Ангелиной, сказала мне, что когда заглянула к ней, чтобы пожелать доброй ночи, Ангелина попросила её передать:
— Скажите ему, что я буду ждать его в бездне.
Я уверен, это послание было для меня.
Когда слушал прощальную речь Янины, которую она произносила в день похорон матери, я впервые плакал. Потому что теперь мне уже не нужно быть сильным за троих: дочь прожила своё горе, душа Ангелины свободна, а я…
Я наконец могу себе позволить слабость.
— Я сегодня столько раз слышала «она в лучшем мире», что уже поверила в это. Убедила себя, что ей там действительно лучше. Чем здесь, рядом с теми, кто её любит. Если бы у меня появилась возможность воскресить маму, я бы не воспользовалась ей. Потому что это эгоистично. Это было бы утоление только моего желания. Я спросила себя: а что хотела мама? И вспомнила, как однажды, когда я была маленькая, она читала мне спящую красавицу перед сном, я сказала: «О нет, так много спать — это же скучно!» На что мама ответила: «Пока тело скучает, душа отдыхает». Пока её душа будет отдыхать, я буду помнить. Я буду с гордостью рассказывать своим детям о том, какая прекрасная у них была бабушка.
Жизнь Янины
Ирландия, Бушмилс
наши дни, спустя 22 года
Навсегда
Ранней осенью в северной Ирландии всё ещё темнеет быстрее, чем весной и летом.
Я стояла на перекрёстке, всматриваясь в
