Падение в небо - Янина Хмель
Она протянула мне следующий листок: «А вы пахнете мёдом».
— Вы готовы поделиться со мной своей историей, Айрин?
«Наверное, я никогда не буду готова», — мысленно ответила мне Айрин.
— Представьте, что я умею читать мысли.
Она протянула мне ещё один листок: «А вы, правда, умеете их читать?»
— Так говорят прихожане церкви. Хотите проверить?
В следующем листке было всего одно слово: «Хочу».
— Тогда уберите бумагу и карандаш подальше, сядьте поудобнее, закройте глаза и подумайте о том, что хотите сказать…
«Я не с рождения немая, — начала она. — Меня изнасиловал отчим. Я не знаю… не знаю почему, но что-то сказать после… после того случая у меня не получается. Как будто в ту… ужасную минуту я забыла, что могу выражать мысли словами».
В её голове возникло то самое воспоминание в ярких картинках, которые я видел ещё несколько раз во снах после этой встречи.
Отчим зажал ей рот толстой грязной ладонью, которая воняла мокрой землёй и виски. Чтобы она молчала. Но Айрин и не думала кричать. Лишь пару раз всхлипнула, а потом беззвучно глотала слёзы вместе с болью. Он резко задрал её юбку и стал лапать там, где её ещё никто никогда не касался. А потом стал пальцами раздирать плоть. Ей хотелось вскрикнуть, но она боялась. Боялась, что он сделает ещё больнее. Поэтому терпела каждое грубое прикосновение. А когда он вошёл в неё, она прикусила язык и почувствовала вкус крови во рту. А потом и запах. Только этот запах был другой: тошнотворный и унизительный. И исходил он снизу. Айрин замутило, но грубая вонючая рука, которая всё ещё зажимала ей рот, сдерживала рвотные позывы. Она уже не просто плакала — она захлёбывалась слезами, её тело содрогалось от беззвучных рыданий. Она чувствовала, как что-то липкое потекло по ногам. Внутри всё горело и болело. Когда отчим отстранился и убрал руку от её рта, она отвернулась, до последнего сдерживая рвоту. Когда он похлопал её по спине — её стошнило.
Как острые стрелы, меня пронзили чувство жалости к Айрин и чувство ненависти к её отчиму. Она вздрогнула и, оборвав, оттолкнула это воспоминание.
— А что на это сказала твоя мать?
Мне было сложно говорить, потому что в горле стоял ком злости. Я так и не научился справляться с ней, заглушать её, не выпускать наружу. Именно это было моей просьбой в каждой утренней молитве: избавиться от злости в своём сердце, научиться прощать всех. Особенно тех, кто не заслуживает прощения.
«Мама не поверила мне. Назвала лгуньей, — Айрин помолчала, а потом, понизив голос, продолжила: — Она порвала моё письмо, в котором я ей всё рассказала о произошедшем, бросила обрывки мне в лицо и дала пощёчину. Тогда я ушла».
— Куда ты ушла? — сглотнул я.
«Недалеко от реки живёт тётушка Лула, она собирает травы и лечит больных. Её все считают колдуньей. Она приютила меня, я помогаю ей. Лула поверила мне, пожалела. Позволила остаться с ней».
— Я тоже верю, — сказал я.
В её голове стало тихо. До неё только теперь дошло осознание, что я отвечал на её мысли.
«Так это… правда?»
— Правда, — ответил я.
Опять напряжённая тишина в её голове.
— Наверное, это моё наказание…
«За что?»
— Ты поверишь, если я скажу, что в прошлой жизни был женщиной?
В её мыслях проскользнула улыбка: «Быть мужчиной — это наказание?»
— Никогда не думал об этом в таком ключе…
«Я тоже за что-то наказана… им?»
Впервые я не знал, что ответить.
«Почему ты молчишь?»
— Потому что не знаю, что сказать.
«А за что наказан ты?»
— Моя душа совершила страшную ошибку, — впервые в этой жизни я кому-то открыл свою тайну.
Айрин не посчитала меня сумасшедшим. В её мыслях не было недоверия или осуждения.
— Ты, правда, веришь мне?
«Ты же мне поверил…»
Отрицание
Айрин приходила ко мне на исповедь каждое воскресенье. По утрам ежедневно посещала церковь, но как будто не слышала молитвы, а была увлечена холстом, палитрой красок и кистью.
Я запрещал себе смотреть на неё, боялся, что в моём взгляде кто-нибудь прочтёт то, что я хотел бы скрыть. Потому что стыдился — чувствовал, что отношусь к ней иначе, не как к другим прихожанам. И я не хотел, чтобы это почувствовал кто-то ещё. Я не хотел, чтобы это почувствовала Айрин.
Но она как будто желала выпытать у меня это признание. Вытащить его из меня. Так пронзительно смотрела на меня каждый раз, будто пыталась разглядеть сквозь кожу и кости мою душу. А моя душа… принадлежала Всевышнему.
Порой люди сами строят преграды: между собой и другим человеком, между собой и своими мечтами, между собой и своими чувствами. Прячутся за невидимой стеной, но втайне надеются, что другой человек, мечты или чувства пробьют её, вне зависимости от толщины и материала.
Айрин пыталась разрушить мою стену.
«Ты единственный, кто меня слышит», — призналась Айрин на исповеди. Она рассказывала мне о своём хобби, о том, с каким удовольствием смешивает краски, чтобы подобрать нужный оттенок. В то утро, когда я заметил её у выхода, она рисовала меня.
— Ты очень талантлива, Айрин, — честно сказал я, когда она подарила мне этот портрет.
«Я мало рисовала до…»
— До изнасилования? — продолжил за неё я.
«Да».
— Иногда истинный дар в человеке открывается не в лучшие моменты его жизни.
«Маме не нравились мои рисунки. Она считала меня… бездарностью. Когда я нарисовала её, она порвала портрет».
— Ты точно не бездарность. И мне нравится мой портрет.
«Ещё я люблю рисовать небо…»
— Почему именно небо?
«До встречи с тобой только оно слышало меня…»
Мы переглянулись. Я первый отвёл глаза.
«Ты веришь в любовь с первого взгляда?» — услышал голос Айрин в своей голове.
— Я верю в родственность душ, — посмотрел ей в глаза.
«Что такое родственность душ?»
— Это знание открылось мне вместе с даром и воспоминаниями о прошлой жизни.
«И что это значит?»
— Что у каждого человека есть родственная душа. Она перерождается из жизни в жизнь вместе с его душой. Это тот человек, кого ты уже любил в прошлой жизни. То есть… — я вздохнул, — ты не влюбляешься в него, ты вспоминаешь свою любовь к нему.
«И у меня есть такой человек?»
— Да.
«И у тебя?»
— Да.
«Ты знаешь, кто это?»
— Я его ещё не встретил.
«Как ты это понял?»
— Из прошлой жизни мне известно, что мысли единственного человека я не смогу прочитать. Он — моя родственная душа.
