Падение в небо - Янина Хмель
— Хотя бы возьми его на руки! — недовольно закатила глаза тётушка, подогревая для ребёнка козье молоко.
— Я не могу! — честно признался я. — Каждый его крик напоминает мне о том, что она пожертвовала собой ради него.
— И ты хочешь, чтобы её жертва была напрасной? — упрекнула меня Лула. — Он совсем один!
— Я не могу любить его! — прорычал я.
— Какой же ты болван! — фыркнула она, отталкивая меня и проходя в комнату, из которой был слышен плач.
Я подошёл к двери и заглянул туда. Лула баюкала ребёнка, прижимая к груди.
«Вероятно, у него болит животик, ведь вместо лёгкого молока матери ему подсовывают тяжёлое молоко козы! — Я читал её мысли. — А его папаша не может прижать его и дать понять, что он любим».
Я прикрыл глаза и вздохнул:
— Дайте его мне!
— То-то же, — проворчала она, передавая ребёнка мне. — И придумай ему уже имя!
Впервые за трое суток я взглянул на своего сына. Он был таким крохотным… Почему же у Айрин был такой огромный живот? Я подумал об Айрин, и моё сердце сжалось. Точнее, то, что осталось от моего взорвавшегося сердца.
— Видишь, он перестал плакать, — прошептала Лула.
— Что мне с ним делать?
— Что же⁈ — фыркнула тётушка. — Любить и заботиться.
— Он такой крошечный…
— Недохоженный, — пожала плечами она.
— Они вообще выживают?
— Вот что за язык! — закатила глаза она. — В любви и заботе выживают!
— Я любил её! Почему Всевышний забрал её, а его оставил?
Тётушка Лула выхватила ребёнка у меня из рук и прошипела:
— Болван!
Малыш снова заплакал.
Я закрыл уши ладонями, чтобы не слышать его крик. Если бы я знал в эту минуту, что сам оттолкнул свой шанс на искупление, я бы переубедил себя. Вот только моя интуиция как будто была оглушена болью.
Плач ребёнка затих. В моём подсознании вспыхнули последние слова Айрин: пообещай, что никогда не оставишь нашего малыша…
Я вбежал в комнату, куда ушла тётушка с ребёнком.
— Всевышний услышал тебя! — она вытерла сбежавшую по щеке слезу.
— Что… что случилось?
— Я покормила его и отвернулась, оставив его в люльке…
— И? — я затаил дыхание.
Лула молчала, потом я прочёл в её мыслях: «Он перевернулся на животик, отрыгнул и захлебнулся».
Всевышний услышал меня, и в ту самую минуту, когда я понял и принял, что этот ребёнок — мой шанс на искупление, когда я уже решил, как назову сына, — забрал его.
У меня уже не осталось сил на страдания. Я пришёл в то место, где Айрин рисовала.
«А если бы я упала в реку, утонула бы?» — вспомнил мысли Айрин, когда она сидела так же на этом берегу и смотрела в воду.
— Тебе бы повезло, если бы ты сразу захлебнулась. Удар по воде подобен тысяче ножей, вонзённых в тело. На несколько мгновений ты полностью потеряешь контроль над собой, — вслух повторил свой ответ я.
Я поднялся с корточек, предчувствуя конец своей третьей жизни. Я знал, что это тоже ошибка, но я не мог — не хотел — жить даже минуту без неё.
Прежде чем шагнуть в бездну, я поднял глаза к небу и проговорил вслух:
— Прости меня, моя любовь! Я обещаю всё исправить в следующей жизни.
Жизнь Ангелины
Россия, Санкт-Петербург
наши дни
Авария
Я проживала каждое воспоминание до аварии, которая унесла жизни мужа и сына, но отталкивала те минуты, когда видела их живыми в последний раз.
Каждое утро, открывая глаза, я искала ответ на волнующие меня вопросы: «Почему я не умерла вместе с любимыми? Если бы я умерла вместо них, искупила бы свою ошибку сполна?»
Потом вспоминала обещание из прошлой реинкарнации: всё исправить в следующей жизни. Значит, не имею права сдаться.
— Ангелина, доброе утро.
Я подняла глаза и посмотрела на психотерапевта.
— Зачем вы скрываете от родственников, что всё вспомнили? — без церемоний начал он. — Я не понимаю ваших мотивов, — снял очки и потёр глаза.
— Чтобы избавить себя от их жалости, — призналась я.
— Честно? — Он вздохнул. — У меня нет возможности держать психически здорового человека в отделении.
— А у меня нет желания покидать это отделение.
— Кхм, — он вернул очки на прежнее место и посмотрел на меня, — я могу приставить к вам практиканта. Я долго думал… — Он опять снял очки и прикрыл глаза. — Думал, что я могу ещё сделать, чтобы помочь вам? Но тут я бессилен, — он резко открыл глаза и посмотрел на меня. — Нельзя помочь тому, кто не хочет, чтобы ему помогали. Вы не хотите помощи. Единственная ваша психическая проблема — это принятие.
— Хватит! — перебила его я. — Приставляйте своего практиканта и отвяжитесь от меня со своей помощью. Я действительно не нуждаюсь в ней.
— Так случается, — тихо произнёс психотерапевт.
Я зажмурилась и сцепила зубы, почувствовала, как свело челюсти, а на закрытых веках изнутри появились красные точки.
«Любимые покидают нас раньше, чем мы успеваем к этому приготовиться…» — добавил он мысленно.
Громко хлопнула дверь моей темницы. Я открыла глаза.
Если я и выйду из этой двери, то только к эшафоту. Пусть меня накажут плетьми, пусть на виду у всего мира снесут голову или повесят. Пусть казнят меня. За ошибку, которую я никогда не прощу себе.
Вот только я живу во времена, когда страшнее самонаказания уже ничего нет. Когда засыпать ночью и просыпаться утром, отравляя своё сознание воспоминаниями, как будто ядом, о том будущем, которого я сама себя лишила, — единственное из доступных способов причинить себе боль. Любую телесную боль можно вытерпеть. Но та моральная боль, которую я тащу за собой с прошлых реинкарнаций, перекрывает всё.
Муж пристегнул сына на заднем сидении и поцеловал в лоб.
— И только попробуй опять отстегнуться! — усмехнулся он, потрепав сына по кудрявой голове. Тот показал ему язык и с довольной улыбкой стал играться с застёжкой — это было его любимое занятие.
Я любовалась ими, усаживаясь на пассажирское сиденье.
Мы назвали сына Оскаром. Я сказала, что мне приснилось это имя. Теперь я вспомнила, почему выбрала именно его.
— Ничего не забыла выключить? — подмигнул мне муж, залезая на водительское сидение. — А то у тебя такое лицо, будто ты вспоминаешь, вытащила ли утюг из розетки.
С самого утра мне было тревожно. Я как будто предчувствовала что-то страшное, чего нельзя избежать. И как муж не пытался меня отвлечь, я всё равно была погружена в свои переживания.
— Может, это лишнее? — снова настаивала на
