Русалочье солнце - Рина Солнцева
Не знала Любаша, что ведьма тотчас после её ухода сделала ещё один обряд-приворот. Связала вместе светлый да тёмный волоски, сожгла их с гробовой щепой, что когда-то от домовины младенца отломила. Домовину ту опасно было добывать, кто увидит на кладбище, как ведьма гроб дитяти из-под земли достаёт, так там бы, на погосте, и зашибли, прикопали бы за оградой. Ещё и кол в сердце бы вбили, чтоб не шаталась Лукерья упырицей по деревням. Да только стоило оно того, сильный то приворот, зарождает он в груди бесовское пламя, открывает к душе человека путь нечисти, стремится она туда, раздирает его на части, на всё он готов, только бы страсти отдаться. Такой приворот годами может человека мучать, снять его могут лишь самые сильные ведьмы, даже сама Лукерья такой не снимет. Навести-то зло проще, чем снять его, отвадить. На отца Власа такой сильный приворот уж точно подействует, в том не сомневалась Лукерья: сама его душа рада искушениям предаваться.
Сгорели жарко волосы, так же и огонь в груди отца Власа будет гореть. Упал пепел, так пока и отец Влас в тлен не обратится, света белого в очах больше увидит, будет Любашин образ ему вместо солнца и луны. Будет Влас до гробовой доски ослеплён Любашиной красой, станет до самой смерти по пятам за ней ходить, ни на одну девку отсель не посмотрит. Пусть приворот на волосах и не такой сильный, как на крови, но страсть, которой пылал отец Влас, стала гладкой дорожкой, достигли по ней ведьмины дела самого Власова сердца. Кольнуло сладко в подреберье, помутнело в глазах. Осел отец Влас на пол в церкви, прижал в изнеможении разгорячённый лоб к ледяным церковным плитам, распластался посреди храма. А как поднялся, понял, что не может ни мгновения без Любашиных глаз прожить, никто во всём мире не был ему столь дорог, как она. Провожали недобрым взглядом его нетвёрдую, но стремительную поступь святые образа, смотрели с осуждением ему вслед, да только уже ничего не видел отец Влас, ушёл из церкви, не оглядываясь. И свербило горло его от запаха ладана, и резал очи тусклый свет, что струился сквозь замутнённые окна. Одна мысль билась в мозгу пленённой бабочкой: её увидеть прям сейчас, коснуться, услышать поступь её. Всё остальное в мире пустое и глупое, лишь очи лазоревые, кудри русые собой являют все ценности мира.
Была собой тут Лукерья довольна: и девку крепко привязала, уж теперь прибежит, как миленькая, защиты просить станет, начнёт Влас одолевать её, по пятам ходить, подступы к девке искать, чтоб своей сделать. Примется девка захаживать, колдовать научится: не всё ж на Лукерье ей ездить, пора и честь знать. Так и к Даниле подобраться можно. Но неспокойна была Лукерьина душенька, пока дочка Акулинина, Дарья, в доме материном находится. Раз не явилась вдова к ведьме, а русалка пропала из леса, стало быть, справилась Акулина на славу, привела русалку в дом. Не чаяла Лукерья, что вдовица всё верно сделает, да не оступилась она нигде, не ошиблась. Да и Лукерья сама хороша, понадеялась на случай, тоже мне, ведьма злая. Другая бы обычную свечу вдовице сунула, а не колдовскую, чтоб уж точно сгубили утопленницы Акулину, а Лукерья, выходит, задарма ей помогла, ещё и горя себе с того нажила.
А коль так, брал ведьму страх. Вдруг придёт к Акулине Данила спросить чего, а вдруг глупая вдова позволит парню увидеть русалку или сам случайно заметит через окно или дверь открытую? Нужно извести Дарью ту, чтоб не осталось от неё и следа, тогда и приворот Лукерьин подействует. Как он сейчас подействовать-то может, коли Данила ни о ком, кроме Дарьи своей, и думать не хочет, будь она не ладна? Да вот убить русалку, пока она в доме Акулины, не удастся: не оставит вдова свою ненаглядную дочь наедине с ведьмой, а коль оставит и узнает, что ведьма русалку погубила, так в долгу не останется. Наплетёт с три короба в деревне, так и порешат и Лукерью, и кошек её, много кто на ведьму уже давно зуб точит, таким только повод дай. А когда русалка в реку вернётся к концу Русальной недели, так и вообще добраться до неё не выйдет, там она под защитой Водяного. Шибко русалки друг друга сторожат, оберегают, не дают в обиду друг дружку. Коль погубишь одну, так другие живо тебя сцапают и на дно уволокут.
Полезла Лукерья в свой тайник, достала чёрную книгу. Долго листала её ведьма, всё искала что-то. Рисунки рассматривала, а там страсти нарисованы: люди со звериными мордами и звери с человечьими глазами, все виды бесов, мелких да крупных, перечислены, зови, не хочу. И про русалок там было. Всё разглядывала дива-дивные, чуда страшные, никак найти не могла то, что могло бы помочь ей.
Зашуршала Лукерья по горшкам, склянками зазвенела, шептала что-то злобно себе под нос. А как стемнело, бросилась ведьма замешивать новую зелёную свечу, истолкла травы в ступке, отрезала длинную нить.
Как почуяли люди, что занята ведьма, так как на зло потянулись хороводом: баба пришла мужа загулявшего вернуть, девка шалая погадать попросила, молодуха дитё притащила волос живой вытащить. И всё отвлекают ведьму от главного, то совета спросят, да сказы сказывают.
Не дают важное совершить, еле успела она свечу зелёную доделать до ночи. Ну да ничего, главное, до конца седмицы успеть, придёт русалке конец, не сойти Лукерье с места!
Как только стемнело, выпроводила Лукерья незваных гостей. Взяла зелёную свечу, ссыпала в холщовый мешочек собачьи косточки, хвою еловую, труху гнилого кладбищенского креста, тину болотную… Долго что-то шептала над мешочком, перебирала пальцами мерзости, что в нём лежали, с книгой чёрной сверялась. Всё на месте, ничего искать-добывать не надо, как знала, подготовилась. А после положила свечу и мешочек в карман, да обернулась чёрной кошкой. Выскользнула за порог, прикрыла сама за чёрным хвостом дверь.
Пусто было на улице, некому было кошку в темноте разглядеть. Ночь была ясная, тёплая, тихая, только комары пели тихо, заунывно, летя к людским домам,
