Русалочье солнце - Рина Солнцева
А ведьме всё одно, какого бы цвета месяц ни был. Пошла кошкой сначала к дому Кондратьевых, заглянула в окошко, втянула носом воздух. Злило ведьму, что на поправку пошёл соседский мальчонка Никитка, не хватило крысиного яда, чтоб антонов огонь разгорелся. Полежал на печи, поболел, пирогов отъелся, ещё румяней стал пострелёнок да крикливей. Мать его к Матрёне бегала, носила Никитку, когда Федотьи дома не было. Прикладывала та ветошь, пропитанную отваром кореньев, шептала заговоры, кровь очищающие. Так вчера даже выходил малец из избы, возился в пыли с младшими, как ни в чём не бывало. А ведь должен был руки лишиться, а то и жизни. Ну да ничего, ничего, коль крысиной злобы не хватило, хватит Лукерьиной, дайте только срок. К тому же обещала ведь Лукерья Самому, что младенца истребит, так вон Никитка чем не младенец? По церковным законам так младенцем дитё до семи лет считается, Никитке и того меньше. Будет Самому младенец, и ученица будет! А у Лукерьи – полюбовник: красивый, статный, смелый. Ради Лукерьи не то, что к Водяному пойдёт, к Самому отправится, даже бровью не поведёт.
Тихо было в избе Кондратьевых, не плакал Никитка, мирно спал. Снова пробраться к нему крысой, снова укусить? Нет, много есть других способов, как дитя извести, нужно будет, так Лукерья всё испробует!
Сегодня её целью был не Никитка и даже не Кондратьевские коровы. На другом конце деревни во вдовицином доме была та, что не давала разгореться Лукерьиному чародейству, не позволяла проложить дорожку к Даниле.
Лукерья побежала огородами, ныряла в заячьи и лисьи ходы, что были прокопаны под заборами, перелезала с вишни на сливу, с яблони на грушу. Стоило только собакам ведьму учуять, одни принимались выть, другие, поджав хвост, лезли в будку, чуяли нечисть. Видела ведьма и товарок своих, других сельских ведьм, антоновских и покровских: в виде лягушки, кошки, сороки, крысы они бежали по улицам или через чужие огороды, несли людям зло и скверну. Кто-то доил коров, кто-то пил кровь младенцев через тряпку, привязанную к дверной ручке, кто-то шёл делать порчу-подклад. Вольготно ведьмам в Русальную седмицу, никто не видит их, никто не поймает, не накажет. А наказать могут, слыхала о таком ведьма, коль у сельских злоба и жажда мести затмевали всё вокруг, не боялись они больше ведьму или колдуна, тогда уже ничем люд христианский не остановить, изничтожат да не посмотрят, что помогала болести лечить, страх детям из воска отливала.
На шабаше разные ужасы сказывали. Проснулась как-то баба ночью, слышит – младенец задыхается в колыбели, постанывает, ворочается. Подскочила мать, подбежала к колыбели, а он уж синеть начал, ручками-ножками сучит из последних сил. Накинула та мать платок, собралась было выбегать из избы за знахаркой али батюшкой, толкнула дверь, глядь – сидит на крыльце ведьма нечёсаная, в сорочке одной, губы у неё в крови перепачканы, тряпицу посасывает, что к двери привязана. Тут-то и поняла баба, что ведьма кровь дитячью пила, завопила, муж её и проснулся. Выбежал, схватил ту ведьму, потащил по улице, кричать стал, что ведьму поймал. Бьётся ведьма та, вырывается, проклятья всему честному народу посылает, да никто уже её не слушает. Высыпали из изб мужики, увидели кровь на ведьминых губах, мужику тому сразу поверили, как тут не поверить? Привязали ту ведьму к четырём лошадям да пустили их вскачь, так её и разорвало, горемычную. Всё боялась Лукерья, что и её поймать могут, потому крови младенческой не пила, да и не хотелось ей. Разве что Сам говорил, что должна Лукерья её пить, и то артачилась она, говорила, что рано ей ещё, своих жизненных сил хватает, вот постареет, тогда да… Видела ведьма, что делает со старухами младенческая кровь: губы у них алеют, щёки наливаются румянцем нежным, молодеют на глазах. Выглядит бабка молодой, а все только знай гадают, в чём тайна её, где яблоки молодильные нашла? Да только велика цена той молодости.
Оказавшись у Акулининой избы, кошка прошла вокруг, но обнаружила, что заперты двери, окна ставнями прикрыты. Видно лишь, как свет тусклый льётся, лучина горит али свеча. И ни звука не слышно, тишина в избе.
Пошла кошка со стороны огорода, а там окно и открыто – сидит у окна русалка, Акулинина дочь, глядит на лес пустыми глазами. Власы влажные развесила, струятся по плечам, личико бледное аж светится в темноте. Вовремя кошка шмыгнула в смородину: коль увидела бы её русалка, так сразу поняла, что непростая та кошка, у нечисти чуйка на другую нечисть.
Вот так и сидит Данилкина ненаглядная, пока он ноги о пороги чужие сбивает, ищет её. Сейчас ей мать указ, вдовица Данилу на порог не пустит, не даст ему с дочкой увидеться, как бы ни просил. Не доверяет вдова сельским свою тайну, да и кто б такое доверил? Отсидит Русальную седмицу девка в избе родной, отправится в реку, а там уж Данилка её найдёт, будет по ночам приходить, про Лукерью и забудет.
Да и в её, Лукерьиных, кругах было обычное дело. Частенько то нечисть с людьми живыми шашни крутила, то сами люди нечисть для того звали, особенно бабы одинокие да вдовицы, бобыли. К мужикам всё летавицы прилетают, являются по ночам в виде девок распутных, а к бабам любаки приходят, змеи огненные их навещают. Но не только любовью они питаются, ещё и силой жизненной, кровью человеческой. Коль привязалась охочая до любви нечисть к кому, так тот долго он не протянет: иссякнет кровушка, испарится воля, погаснет человек, как огарок свечной. Вот и русалка из Данилы силу попьёт, тем самым свой век удлиняя. А он только и рад будет, примется каждую ночь к излучине шастать, а с каждым поцелуем русалкиным будет всё ближе к смерти становиться. Вот почему ещё мертвячку проклятую отвадить от него надобно, от погибели парня отвести!
Приходила как-то к Лукерье баба одна. Муж у неё помер от горячки, уж она переживала, света без него белого не видела. На других мужиков и смотреть не могла, только о своём и вздыхала, плакала по ночам, звала. Ходили к ней бобыли да вдовцы,
