Русалочье солнце - Рина Солнцева

– И вы здравы будьте, Федотья Семёновна. Как дочь ваша поживает, Любушка?

– Да вы проходите, проходите, отец Влас, – цепкой лапкой хватила Федотья отца Власа за рясу, потянула. – Чего на подворье-то стоять. Гуси галдят, коровы мычат, вас не слышно. А я не хочу ни словечка вашего благостного упустить.

Прошёл отец Влас в избу, сел на лавку, а сам всё по сторонам смотрит беспокойно, будто ищет кого. Ни на квас не глядит, ни на Федотью. Чего это с ним такое стало? Обычно спокоен отец Влас, речи с порога благодарственные заводит. Значит, Федотьин черёд говорить настал, не дай Боже уйдёт отец Влас.

– Я вот поговорить хотела с вами, батюшка, совета спросить, – молвила Федотья, в глаза отцу Власу заглядывает, да только отводит он взгляд. – Боюсь я за дочь свою, за Любку. Совсем сама не своя девка стала, едва узнаю.

Отец Влас встрепенулся, будто бы насторожился, перевёл невидящий взгляд на Федотью.

– Что-то прилюбила Люба с бабкой Матрёной допоздна засиживаться, речи ведут тихие, как ни зайду в горницу – сразу умолкают, и не понять, что за разговоры ведут. Знаю я, – молвила Федотья, погрозив кому-то невидимому пальцем, – что морочит бабка ей голову, сказывает байки об упырях да домовых. Пусть и грех о нечисти говорить, да только то и полезно иногда дитё попугать, чтоб не лезло, куда не следует, о душе своей думало, оберегалось. Детей вон малых пугают же полуденницами да упырями, чтоб по полям по жаре не ходили, не топтали побеги, не шастали по ночам из дому. Но вот Матрёна девку надоумливает глупости творить, тянет её в пакости бесовские: то небылицы сельские ей нашёптывает, то про гадания рассказывает. На Крещение Любка сапог со Стешкой бросали, даже в бане со свечой сидели, от лихоманки потом лечи её. А то вот надумала суженого во сне смотреть: видела я, как она под подушку травы в тряпице прячет. Бесовское то наваждение, сатанинская наука. Уж я и мытьём, и катаньем, и со слезами к ней, и с угрозами, а ей всё как с гуся вода: того и гляди, очернит душу колдовством, с бесами знаться начнёт. А всё Матрёна виновата, чтоб ей пусто было.

Странно разволновался отец Влас, аж на лавке подскочил. Видно, и сам хочет Любкину душу спасти, вот он какой, неравнодушный к людям, Богом ему вверенным. Печётся о них, заботится.

– Верно молвите, нужно от того Любоньку спасать, покуда поздно не стало, не увязла душа её во грехе.

– Вот приедет мой Михайла, так буду говорить с ним, чтоб отправить Любку в монастырь. И что пререкаться начнёт, так даже не послушаю. Данилку пусть воспитывает, хоть и поздно уже, а я за дочь возьмусь. Побудет пусть годик послушницей, забудет все свои мерзости диавольские. Только и будет молиться да работать, всё остальное и из головы вылетит. Потом и замуж отдадим, а коль не захочет замуж, так пусть и остаётся в монастыре.

Не того желал отец Влас, не того. Как сбежала от него Любаша в страхе, так ни о чём, кроме неё, он и думать не мог. Нет, не боялся он, что девка расскажет кому о том, что в церкви произошло, всё равно никто ей не поверит. Едва только покинула церковь, так будто в сердце дыра чёрная поселилась, ничего больше не надо во всём мире, только бы смотреть на неё, слушать голосок птичий. Ночь не спал, мучился, ходил по двору да на луну смотрел, будто волк, разве что не выл. Благо, приняла Варвара настойку маун-травы, корня кошачьего, крепко спала, так и не узнала, что отец Влас в ту ночь так и не лёг. И после заутреней всё ходил отец Влас возле Любашиного дома, поглядывал, сбегал малодушно пару раз, когда Данила у ворот появлялся. Но ни глазком девку не увидел, и ширилась в груди пустота, жгла льдом сердце и душу. Одно мгновение без девицы синеокой и то пытка да мука, а коль отошлют Любашу в монастырь, как жить после этого? А коль навеки там девица останется? Вбила баба дурная в голову себе глупости богомерзкие, злобой на дочь одержима. Раньше то было на пользу отцу Власу, свободно хаживал в дом Федотьин, поддакивал, где нужно, вдоволь мог на дочь её насмотреться. А теперь прячется та, не попадается на глаза, а теперь ещё и в монастырь её отсылать собирается мать неразумная!

– В монастырь девку отдать, то дело нехитрое, – осторожно начал отец Влас, – да только кто её потом замуж-то возьмёт? В Антоновке с Покровкой уж точно. Язык же у сельских без костей, решат, что услали дочку в монастырь, ибо в подоле принесла. Или вообще потому, что слаба умом или кликуша. За год сделают из неё юродивую да болезную, ни один парень на неё не посмотрит. Останется навеки бездетной да никому не нужной, будет Данилкиных детей нянчить до смерти. И то, коль жена его разрешит, может, и она будет Любашеньку сторониться после того. Кому тётка разумом увечная нужна?

Молвил да посмотрел на Федотью – как такие речи баба примет, неужто уже всё решила?

– И то правда, отец Влас, – Федотья пригорюнилась, почесала задумчиво щёку. – Да только как же быть? Уж говорила я с Михайлой, угомони мать свою, из ума уж старая выжила, а он только смеется и сам горазд байки её послушать. Как-то сказывал мне, давно ещё, что бабка его, Матрёнина мать, вроде как знахаркой была. И сама Матрёна по молодости травами детей да баб лечила. Малым был ещё мой муж, когда бабка его померла, да только запомнил, как та преставилась. Говорит, зима была, морозы лютые, снег валил, по пояс провалиться можно. Легли уж в избе все спать, а тут как назло кто-то возьми в ворота да постучи. Громко так, гулко, все проснулись в избе. А в ту пору часто к бабке за помощью бегали, кому за травками от трясовицы, кому помочь роды вместо повитухи принять. Всё та бабка умела. Дед и пошёл за ворота, а нет там никого, пусто. Поругался-поругался, да обратно на полати вернулся, досыпать. Только лёг – снова стучат в ворота, ещё настойчивей, громче. Разозлился дед, топор у печки схватил, выбежал на улицу, пробежал по двору, а нет никого за воротами. Воткнул со злости топор в мёрзлое дерево, пошёл спать. И постучали тут в третий раз. Тогда уж и бабка мужнина не выдержала, в платок завернулась, вышла. Открыла ворота –