Русалочье солнце - Рина Солнцева
– Крестик на тебе, сними крестик! Жгут твои руки меня, сияние от груди идёт! Не могу смотреть, сними его!
Убрала Акулина крестик в ларчик, где хранились раньше дочерины бусы да серьги. Что тут ещё поделаешь, боится русалка креста. И молиться при ней было нельзя, крест накладывать: отшатывалась та в ужасе, отбегала, прятала личико в волосах.
Видела Акулина, бродил у её забора тот парень, что приходил на днях, Данила. Всё высматривал что-то, выглядывал. Не нравилось то Акулине, настораживало: мать Данилина, Федотья склочная баба, сплетница первая в Покровке да оговорщица, собирает по всей деревне толоки. Боялись Федотью и нежные девицы, и мужики: язык у Федотьи без костей да ум короток, что сама увидит, а что додумает, а как слух по деревне пустит, так потом не отмоешься. Да вот только глянь на неё, с приездом нового священника стала она воцерковленная, верующая. Когда приходом заведовал отец Серафим, упокой Господи душу его, так её ещё попробуй увидь в церкви, она лучше на завалинке посидит, семечки полузгает. А как отец Влас пришёл, так сразу дружбу с ним Федотья завела, как друга дорогого запривечала, только и делала, что бегала в церковь да к дому его. От дома матушка Варвара её быстро отвадила, не по нраву ей бойкая сплетница оказалась, так отец Влас сам стал к ней наведываться. Зато знает теперь, у кого доход какой, у кого девка в подоле принесла, кто наймитов новых взял.
А коль сын главной клеветницы у ворот пасётся, забор обтирает, так ничего хорошего не жди. Тем более, коли в доме есть та, про которую ни одна живая душа прознать не должна. Не дай боже увидит даже одним глазком что недозволенное любопытный парень, скажет матери своей, а та отцу Власу. Тогда уж никуда от гнева деревенских не деться: глянь-ка, Акулина нечисть в доме привечает, с ведьмой Лукерьей знается, бесовку речную привела, за дочь приняла. Тут уж будет разговор короткий: двери-окна запрут, дом подожгут, гори синим пламенем ведьмина товарка и нечистая её дочь.
Как-то, лет полста уж точно минуло, жгли в Покровке хату бабы одной неразумной. Вздумала она сына своего, что утоп на Ивана Купала, оживить. Пошла к старому колдуну в Антоновку, и дал ей дед совет, чтоб ему пусто было. Выкопала в ночную пору бедная мать тело своего сыночка, могилку аккуратно присыпала, чтоб не догадался никто. Принесла домой в платке, да обряд тёмный и провела. С тех пор кто на улице бабу ту видел, так пугался вида её: потемнела та, похудела, сама чисто мертвяк. А потом и вовсе из дома выходить перестала, ни на улице её не видно, ни в церкви. Соседка сердобольная, что мать несчастную жалела, собрала той пирогов, пришла с узелком. Как через порог переступила, так и завопила: лежала баба бедная на лавке, а к руке её младенец синий присосался, из мёртвой матери кровь пытался пить, да уж не было в тех жилах ни кровинки. Побежала соседка по домам, собрала мужиков, те избу и подожгли. Долго ещё было слышно, как вопил крошечный упырь, летал по избе, бился в крышу и стены, но вскоре утих. На том пепелище никто не стал дом строить, луг там теперь у самого леса, даже деревья на проклятом пепелище не растут.
Перекрестилась Акулина, пусть и давно то сталось, бабка ещё молодицей была, да страх брал. Спохватилась было, глянула на дочь, только Дарьюшка на неё и не смотрела, лишь в окно на лес. Подумалось вдове: небось сама же Федотья и подослала сына следить за Акулиной и её домом после того, как вдова была у Лукерьи. Думает, наверно, что научила ведьма Акулину обрядам тёмным, чтоб нечисть вызывать, дочь искать. Вот и ходит парень у ворот, заглядывает за забор. Тьфу, чтоб ему провалиться! Сколь не блукай, ничего не увидишь, то лишь Акулинина тайна да Лукерьина.
Но вот только Федотья совсем не знала, что её сын приходит к дому вдовы. Были у неё заботы поважнее, чем сплетни собирать да сына сторожить: стал к ней всё чаще наведываться отец Влас, что ни есть свободная минутка, так к ней и бежит, на лавке сидит, беседы ведёт. Было то Федотье по нраву: жизнь у неё была тихая, спокойная, дочь всё по дому да по дому, сын отцу помогает, а сам муж всё в разъездах, соль возит да ткани, купца Премыслова правая рука. Мало радостей в жизни её было, пока не помер отец Серафим, не приехал новый батюшка, молодой, пригожий. Такого и послушать приятно, и посмотреть на такого – тоже. Если отцу Серафиму всё одно было: кто чем занят, кто на какую дорогу сбился и других с собой по наклонной тащит, то отец Влас всегда рад узнать, что за грехи в его приходе творятся, а потом ещё на проповеди рассказать, что за расплата за те прегрешения ждёт. А потому часто в Федотьин дом приходил, подолгу с ней говорил. Она и рада стараться: про всякого расскажет, как на духу выложит, никого не пожалеет. А то для их же блага, иначе утонут в болоте грешном, утянут их житейские окаянства на самое дно. Неразумны люди, коль нет пастыря, некому их вести, бредут впотьмах, как овцы заблудшие: кто в омут, кто к волкам в пасти. Для того отцу Власу и требуется всё ведать про каждого деревенского грешника, чтоб знать, как его наставить, куда направить. Сами-то они ничего ему не расскажут: кому охота в бесчинствах своих признаваться? Даже на исповеди.
А в последнее время, как Федотья ни выйдет со двора, так всё встречает отца Власа, будто ходит он непрестанно где-то неподалёку. Впрочем, у Кондратьевых вон сын приболел, руку заразил где-то, пострелёнок, не сидится всё ему на месте, небось к нему батюшка и ходит, молитвы исцеляющие читает. И каждый раз Федотья рада его к себе завести, квасом либо молоком напоить, пирогами накормить. Чего бы не послушать умного человека, не помочь ему в делах его праведных?
Только вышла Федотья за ворота, гусей загнать, смотрит – отец Влас идёт, смотрит хмуро перед собой, чернее тучи. Оправила Федотья одёжу, прядки под косынку затолкала. Пожалела, что платок старый, да только нет времени менять, упустит отца Власа.
– Здоровы будьте, отец Влас. Всё-то вы в делах, как пчела по весне, всё-то вы в заботах о наших душах грешных. Позвольте себе покою немного, отдохните, в холодке
