Летящие в ночи - Джонатан Джэнз
П: Хватит.
Д2: Но в одном моменте ты демонстрируешь удивительную бесчувственность.
П: (молчит)
Д2: Я говорю о смерти твоей матери.
П: (еле слышно) Замолчите.
Д2: Тебе действительно нечего сказать?
П: (совсем неразборчиво)
Д2: Что, прости? Я не расслышал.
П: Я не собираюсь больше говорить. Не с вами.
Д2: Конечно. Как только ты слышишь что-то противоречащее твоим иллюзиями, то начинаешь злиться. Но признай: на самом деле тебе плевать на то, что случилось с твоей мамой.
П: Верните Флитвуда.
Д2: Он здесь больше не работает.
П: Вы монстр.
Д2: (тихо смеется) Рыбак рыбака, как говорится…
П: Как вы вообще спите по ночам?
Д2: А что, это я совершенно спокойно позволил своей матери умереть?
П: (едва слышно) Спокойно?
Д2: Это я обрек на смерть лучшего друга?
П: (плача) Прекратите.
Д2: Это мне предстоит провести свои лучшие годы в психиатрической больнице, пока моя младшая сестра растет и потихоньку забывает про мое существование?
П: Мразь…
Д2: Это правда, Уильям. Когда-нибудь ты поймешь, что…
(Шум, затем звук открывающейся двери и потасовки)
Д2: (обескураженно) Все хорошо, агент Кастро. Уилл просто попытался меня напугать. Нравится ему это дело. Самое время прервать наш разговор. (шаги) Боюсь, придется повысить тебе дозу лекарств. В остальном все по-прежнему… Не считая, конечно, запрета на вредную литературу. Она явно очень дурно влияет на впечатлительную психику.
(Крик)
(Конец записи)
Часть первая. Реабилитационный центр «Санни Вудс»
Глава 1. Друг, враг и тюрьма
Меня зовут Уилл Берджесс. Есть вероятность, что в мою историю вы не поверите, но не беспокойтесь: в нее почти никто не верит. В дерьмовых книгах про жизнь подростков и еще более дерьмовых фильмах на ту же тему к проблемам главного героя тоже никто не относится серьезно. Взрослые там все как на подбор идиоты, смотрящие на него свысока, а другие дети – еще хуже: надменные, самодовольные хулиганы, и дня не способные прожить без издевательств над бедным парнем. Ну или девчонкой. А герой этот, к слову, единственный, кто обладает хоть какими-то положительными качествами.
Проблема в том, что данное выше описание идеально подходит к месту, в котором я сейчас застрял.
Звучит очень гиперболизированно, но, если б вы пережили все то, что пережил я, вы бы говорили так же. Но, раз уж о том зашла речь, мне стоит признаться, что одна добрая душа в этом аду все-таки есть. Конечно же, я не про себя. Я не знаю, можно ли меня до сих пор называть «доброй душой». Возможно, я и вовсе ей никогда не был.
И не спорьте, ладно? Я не напрашиваюсь на комплименты. Просто говорю, что, насколько добрым бы я ни был, Пьер в любом случае лучше.
Правда, приближаясь к моему столу в комнате отдыха, добрым он не выглядит. Он так сильно сжал губы, что мне не составляет труда понять: он злится.
Загнув страницу в «Дороге» Кормака Маккарти, я наблюдаю за Пьером, а он, в свою очередь, бросает взгляд на меня. Несмотря на свои габариты, двигается он с грацией, несвойственной пожилым людям (я не знаю его точный возраст, но ему точно уже за пятьдесят). В его волосах, на оттенок темнее, чем кожа, виднеются тонкие белые пряди. И не на висках, как можно было б подумать, а по бокам возле макушки, как будто он носит крылатый шлем.
Пьеру явно не нравится тут работать. Да и кому бы понравилось? Официально это место называют психиатрической больницей, но на самом деле это тюрьма строгого режима для людей, о которых общество хочет забыть.
Проходя мимо меня, Пьер мимоходом произносит: «Альков».
Вот черт. Он по-настоящему на меня разозлился.
Как какой-нибудь шпион из старых романов, после его ухода я отсчитываю двадцать секунд, прежде чем встать, и медленно иду в дальнюю часть комнаты отдыха, к тому самому архитектурному недоразумению, которое мы с Пьером и называем дверью-альковом. Она спрятана настолько глубоко, что ее в принципе невозможно увидеть, если не смотришь из дальнего угла комнаты. А в том углу практически ничего нет, разве что полка с книгами в потрепанных обложках, которые никто, кроме меня, не читает. В общем, через эту дверь Пьер легко может выпустить меня по своей карте доступа, не вызывая подозрений, чтобы мы могли попасть во внутренний двор.
Я ставлю книгу обратно на полку и подхожу к двери. Пьер, даже не глядя в мою сторону, выпускает меня по своей карте. Он не кладет руку мне на плечо, как обычно, и это тоже меня пугает: значит, он либо слишком погружен в свои мысли, чтобы со мной любезничать, либо слишком зол. В любом случае от напряжения у меня на лбу выступает пот. Что-то явно не так.
Пьер не говорит ни слова, пока мы не оказываемся посреди засаженного травой двора, под светом утреннего солнца. Сейчас июль, так что даже утром жара стоит ужасная. Через пару часов тут и вовсе нельзя будет находиться, о чем свидетельствует выжженная трава.
Пьер с нечитаемым выражением лица поворачивается ко мне, зачем разворачивается и отходит.
Я начинаю по-настоящему нервничать.
Он проводит рукой по губам, некоторое время шевелит челюстью, затем возвращается и нависает надо мной. Пьер такой огромный, что даже я, довольно высокий (метр восемьдесят, как мне сказали при последнем осмотре) шестнадцатилетний подросток, ощущаю себя скорее младенцем.
Я сразу жалею, что об этом подумал. Не люблю вспоминать, что мне уже шестнадцать. В таком возрасте дети уже учатся водить машину, а я даже не помню, когда в последний раз ездил в ней хотя бы как пассажир. Да и вообще, свой последний день рождения я, в отличие от большинства сверстников, провел в одиночестве. А ведь мог бы отмечать его с сестрой и друзьями…
«Другом, – шепчет внутренний голос. – Он у тебя один остался».
Я закрываю глаза, и в голове сразу возникает образ моего покойного лучшего друга. Мне становится трудно дышать, и я пытаюсь сбежать от этого удушающего чувства вины. Представляя Криса Уоткинса, я четко осознаю, что он мертв.
Что там говорят? «Время лечит»? Чушь собачья. Ты скучаешь по человеку. Всегда. Со временем боль только усиливается. Каждый день ты мечтаешь лишь о том, чтобы все это оказалось лишь дурным сном. Боль врастает в тебя, становится ямой, из которой ты не можешь выбраться. И яма эта расширяется каждый раз,
