Друг семьи - Дин Кунц
Первую из трёх горничных звали Линетт. Это была миниатюрная брюнетка лет тридцати, такая же милая, как чудесная драматург Анита Лус, с такими большими и выразительными глазами, что я невольно дивилась, почему она ещё не стала женой какого-нибудь богача и матерью целой стайки детей, столь же прелестных, как она сама. Рядом с Линетт стояла Хармони — высокая, веснушчатая рыжеволосая девушка, привлекательная, хотя и словно собранная как-то неловко, да ещё настолько переполненная энергией, что едва могла устоять спокойно на месте. Она приветствовала меня так же тепло, как и Линетт, но улыбалась во весь рот — будто появление нового члена семьи Фэрчайлдов сулило ей захватывающие события и приключения. Рядом с Хармони Анна Мэй улыбнулась той краткой улыбкой, что мелькает, как тень птицы над поверхностью пруда. Это была хорошенькая, но серьёзная блондинка. Поздоровалась она сдержаннее остальных, однако в её сдержанности не было враждебности. Напротив, мне показалось, что её поглощают личные неприятности — столь запутанные, что она уже не видит способа из них выбраться. Многолетний опыт собственной тревоги научил меня распознавать её в других, а заодно и довольно ловко угадывать причину. В её случае я почти не сомневалась: тут замешан мужчина. И впоследствии моя догадка подтвердится.
С поваром, Луиджи Латтуадой, меня обещали познакомить позже. В ту минуту он объезжал на фургоне свои любимые рынки, закупая продукты на выходные. С собой он возил три больших ледника, специально устроенных так, чтобы разнообразные припасы сохранялись охлаждёнными и свежими, не промерзая и не теряя качества от холода.
— Все здесь обожают Луиджи, — сказала мне миссис Симингтон.
— Сперва он вас напугает, но не судите его по внешности, — заметил мистер Райнхардт.
— А временами, даже когда вы уже хорошо его узнаете и поймёте, какое у него золотое сердце, он всё равно будет вас пугать, — сказала Хармони. — Но с ним ужасно весело, честное слово. Только в карты с ним никогда не играйте.
Итак, я была заранее подготовлена к встрече, по-видимому, с самым колоритным человеком из всей прислуги Брэмли-Холла.
Когда все ушли, оставив меня с Франклином и Лореттой, я тотчас поспешила к ближайшим полкам, чтобы читать названия на корешках.
— Чудесный мистер Диккенс! — воскликнула я. — У вас есть всё его собрание. «Большие надежды». Да как можно устоять перед историей, если она начинается так: «Фамилия моего отца была Пиррип, а христианское имя — Филип, и мой младенческий язык не мог из обоих этих имён составить ничего длиннее и отчётливее, чем Пип. Поэтому я назвал себя Пипом, и меня стали звать Пипом». А дальше каждое слово чудесно — вплоть до изумительного последнего абзаца.
Я обернулась к ним, так разгорячённая богатством знания и наслаждения, теснившихся на этих полках, что мне самой казалось: лицо у меня, должно быть, светится. Они смотрели на меня с недоумением.
— Тебе так понравилась эта книга, что ты выучила первый абзац? — спросила Лоретта. — И давно это было?
— О, много-много лет назад. А вот и это! — Я провела пальцем по корешку «Повести о двух городах». — Она намного мрачнее другой, но по-своему ничуть не менее великолепна. «Это было лучшее из времён, это было худшее из времён, это был век мудрости, это был век безумия, это была эпоха веры, это была эпоха неверия, это была пора Света…»
Франклин прервал меня, что было вполне понятно: ведь я едва начала одно из самых длинных первых предложений во всей романистике.
— Ты заучиваешь все начала или только у Диккенса?
— По-моему, он лучший. То есть если брать всё его творчество целиком. У него нет ни одной слабой вещи. Но и здесь, на полке с буквой Д, столько великих книг.
Я указала им на «Два года на палубе» мистера Ричарда Генри Даны.
— «Глава первая. Отплытие. Четырнадцатое августа было назначено днём выхода брига «Пилигрим» в плавание из Бостона, вокруг мыса Горн, к западному берегу Северной Америки».
Лоретта указала на «Трёх мушкетёров» мистера Александра Дюма.
— А это ты читала?
— Конечно, — ответила я. — Захватывающая и часто очень смешная книга.
Она вынула том с полки, открыла, пролистала предисловие до начала самой истории.
— У первой главы есть название.
— Да, мэм. Простите. Простите, что сказала «мэм». — И я продекламировала название главы: — «Три дара господина д’Артаньяна-старшего».
Вспомнив, как сильно любила этот роман, я тут же понеслась дальше:
— «В первый понедельник апреля 1626 года городок Менг, где родился автор «Романа о Розе», имел такой вид, словно гугеноты только что сделали из него вторую Ла-Рошель».
Лоретта посмотрела на Франклина, и он долго молча смотрел на неё в ответ. Если бы мне пришлось описать выражение их лиц одним словом, я бы не смогла, но мне казалось, что оба они удивлены и смущены, хотя я не вполне понимала почему.
— Как бы ты сама сказала, сколько романов ты прочла? — спросил Франклин. — Пятьдесят? Шестьдесят?
— Нет-нет, — сказала я. — Сотни. Вспомни, Лоретта: «Ветер в ивах» я прочла в четыре года. За тринадцать лет можно прочитать очень много книг, если тебе целыми днями больше нечем заниматься, кроме как сидеть на сцене и стараться не смотреть на рожи, разинувшие на тебя рты.
— Сотни? — переспросил Франклин. — И начала сотен романов ты запомнила слово в слово?
— Да, но…
— Для этого потребовалось бы огромное усилие.
Я была так поглощена мыслью о том, что смогу исследовать все эти книги, что не поняла их изумления как следует. Мне казалось только, что они приятно удивлены и одобряют тот факт, что я, несмотря на свои увечья и пожизненную изоляцию, всё же сумела самообразованием приобрести достойные познания в литературе.
— Да это сущие пустяки, никакого усилия. Просто читаешь и помнишь — как любой, кто любит книги.
Продолжая читать корешки стоявших передо мной томов, я чувствовала, как ритм сердца всё ускоряется от растущей жажды ухватить все открывающиеся передо мной возможности. Я по-прежнему не понимала, насколько сильно изумлены Лоретта и Франклин.
—
