Восставшие из ада - Питер Эткинс
- Не могли бы вы подняться сюда, мадам? Мне необходимо с вами переговорить.
Негромкий смешок, который, видимо, последовал в ответ на его требование. Затем раздался резкий треск. Такой звук ему доводилось слушать в тирах. Выстрел из стрелкового оружия. Рука уже потянулась к телефону, когда в проеме лестницы возникло чье-то лицо и улыбнулось ему снизу. Ее волосы были ослепительно белыми, уложены высокой "пагодой"[64], застывшей в причудливой башнеобразной прическе, зафиксированной лаком, который поблескивал даже в этом скудном свете.
- Спускайтесь, - сказала она.
Ее голос утратил прежнюю резкость. Она вновь усмехнулась и скользнула обратно в помещение.
Гравье спустился. Запах ароматических свечей застрял у него в глотке. Он замешкался у подножия лестницы, увидев комнату, и первой его мыслью было: "Неужели здесь совершается преступление?"
- Добро пожаловать в мою темницу, - произнесла она.
Он не мог ни на чем сосредоточиться, ибо слишком много всего требовало осмысления. Зацикливаться на какой-либо детали хоть на мгновение означало бы впасть в безумие. Его внимание металось: от операционного стола - к креслу стоматолога, от него - к клетке и к тому, что извивалось на ней и внутри нее.
На стеклянных полках поблескивали хирургические инструменты, еще влажные после недавнего использования. Столы из слоновой кости демонстрировали чудовищные фаллоимитаторы, вырезанные из сырой кости. Маски, что вовсе не являлись масками, висели на шнурах и вертелись в горячем, неподвижном воздухе. Они высыхали и съеживались, словно полоски вяленого мяса.
- Ты знаешь меня, - произнесла она, проведя пальцем вдоль линии его челюсти. На коже тотчас осталась дымящаяся полоска.
Боль пришла не сразу. Лишь когда он поднес руку к лицу, он ощутил, как корка омертвевшей ткани отслоилась, оставив в его пальцах нечто, подобно льдистой крошке. Он взвыл, когда жгучая боль от ожога охватил его, а она уже стояла у двери, запирая ее и пряча ключ между грудей.
Он с трудом оторвал взгляд от ее алых губ и черных глаз, стараясь не замечать плоть, которая трескалась и расщеплялась между глянцево-черных изгибов латекса, на витиеватые узоры льда, подобные инею на лужайке на рассвете или на оледеневшие кучки листьев, проступающих на поверхности пруда. Части ее тела были усеяны чудовищными рубцами от увечий - белыми гематомами.
Он услышал звук колокольчика и обернулся, ожидая увидеть девочку на велосипеде. Но на операционном столе лежала только женщина, ее внутренности были обнажены, пришпилены булавками, точно у препарированной лягушки. Генри Джонс стоял там, склонившись над ней, как в молитвенном экстазе, словно вдыхая аромат ее органов.
- Господи Иисусе, - с трудом выдавил Гравье. - Она ведь еще жива. Ах, вы ж ублюдки.
Женщина выгибалась, стремясь освободиться от пут; под ее спиной хлюпала кровь.
Доминиатриса[65] доковыляла до книжной полки, ее тело трещало и скрипело само по себе. Она взяла в руки какой-то фолиант и принялась листать его страницы. Повернула книгу так, чтобы он мог видеть изображение женщины из своих грез - облик, знакомый еще с далекого прошлого.
Несмотря на охвативший его ужас, Гравье ощутил знакомое щемящее чувство от упущенной связи, от ускользнувшей возможности.
- Кто она? - спросил он.
- Ее имя - Ребекка Тэвисток. Она ваша родственная душа. У каждого из нас есть такая. Счастливцам удается найти друг друга - для этого нужны и смекалка детектива, и доля удачи.
Гравье снова услышал звон, но не колокольчика, этот был медленнее, глубже и звонче. Сейчас звяканье той велосипедной побрякушки превратилось в монотонный гул, подобный звону могучего колокола в соборе. Он прочувствовал каждый удар где‑то между своими позвонками. Вибрации были столь мощными, что со стен осыпались куски штукатурки, оголяя скрытые "кости" дома. Обнаженный мозг Генри Джонса колыхался, словно желе в овале оставшейся части черепа. Его лихорадочно блуждающие глаза напоминали взгляд мастера скорочтения, жадно впитывающего в себя каждую деталь, за отведенное мгновение.
- Ребекка, - выдохнул Гравье.
Страницы шелестели под пальцами доминиатрисы. Фотографии, казалось, двигались сами по себе.
- Завершено ли? - обратилась она к Джонсу, затем, повернувшись к Гравье, добавила:
- Прошу простить Диплоэ[66]. У него совершенно отвратительные манеры за столом.
Гравье взирал, как дева, лежащая под Джонсом угасала. Он увидел, как нечто, подобное духу, восходило из самой глубины ее существа и рассеивалось, словно дым, вдыхаемый в рот и ноздри Джонса. Потом она замерла.
- Мы искали тебя с самого твоего рождения. Трудно настигнуть тех, чья душа холодна, кто принял свою внутреннюю пустоту как данность. С "теплыми" все куда проще. Но теперь, когда ты у нас, мы сможем объединить вас, две потерянные души. Разве это не романтично?
- Она... она здесь? - произнес Гравье, обводя взглядом пустые углы комнаты, но той хрупкой женщины, которую он видел лишь единожды, нигде не было. Перед глазами всплыл точеный, бледный абрис ее подбородка, когда она повернулась к нему. И до боли прекрасный зеленый цвет ее глаз.
- Ты пойдешь к ней с радостью? - спросила его доминиатриса, приоткрыв уста и обнажив зубы - тонкие, блестящие льдинки. Ему показалось, что он мог бы растопить ее жаром своего внезапного желания.
Звук колокола бушевал, пробиваясь сквозь стены и пол. Казалось, он обрушивался на него отовсюду и в точности совпадал с биением его сердца. Когда он снова повернул голову, то увидел, как сквозь щель в половицах к нему, судорожно дергаясь, пробирается потрепанная фигура чего-то давно умершего. Пасть твари была разинута: потрескавшиеся, гнилые полукружия черных зубов и невысказанных тайн. Диплоэ закрыл глаза и демонстративно разжал пальцы - с ногтей свисали мокрые черные клочья. Доминиатриса тяжело дышала; ее руки, беспокойно сплетенные, замерли у плавящегося центра ее существа. Возникло ощущение, что он тонет, оставляя позади все знакомое, ради чего-то слишком масштабного и непостижимого.
Впервые в жизни, когда Гравье согнулся под ее артрозной хваткой и ее челюсти нашли путь к самой уязвимой части его тела, он постиг, что значит отдать себя тому, для кого ты был предназначен, даже если родился на пару сотен лет позже.
Сара Пинборо
Повесть об исповеднике
Волк вырвал язык у Аркадия Меланова, когда ему было десять недель от роду. Волк пробрался в деревню из леса и шел на его крики, как на запах свежего мяса. В конце концов, ушастая тварь добралась до крохотного одноэтажного жилища Мелановых, расположенного на задворках пекарни, где работал отец мальчика. Деревянная дверь была приоткрыта на пару сантиметров, чтобы дуновение ветерка ослабляло удушающий жар печей, и зверь просто влетел в дом. Найдя источник шума,
