Трансцензус - Андрей Михайлович Столяров
Признаться, я чуть со стула не сверзился. К тому времени я и сам уже стал понимать, что мои успехи в стратегических играх вовсе не природный талант, а результат долгого и упорного чтения. Прав был отец: текст, в отличие от игры, семантически многозначен, он учит думать и находить правильные решения в ситуациях с высокой степенью неопределенности. Как раз то, что требуется для стратегических игр.
Вот в чем мне действительно повезло.
Спустя месяц я подал на конкурс свой первый сценарий, и хотя не прошел даже в финал, тем не менее, был каким-то чудом замечен: по сценарию поставили игровой трехминутный ролик, я получил свой первый бонусный гонорар.
Судьба моя, таким образом, определилась. Через пять лет я уже был профессиональным, вполне уважаемым сценаристом, не в первых рядах, разумеется, не в платиновой десятке, но и, без ложной скромности, не слишком далеко от нее. По моим сценариям крутились сразу три сериала, а последний из них, «Акомбо», о поисках пиратских сокровищ в поясе астероидов, получил приз симпатий зрительского жюри за лучшую приключенческую постановку. Ну и соответственно – бонусы, интервью, появление в новостях, приглашения на всякого рода престижные мероприятия.
Как я понимаю, мое преимущество перед сонмами менее удачливых соискателей состояло именно в том, что – опять-таки спасибо отцу! – я много читал. В моем распоряжении были сюжеты мировой классической литературы: одно дело, позевывая, просмотреть на уроке десятиминутный ролик, например по «Войне и миру» и другое – прочесть сам роман, там каждый эпизод можно было развернуть в самостоятельный сериал. Кроме того, я выработал свой собственный и, по-моему, оригинальный метод. Найдя в мировой литературе подходящий сюжет, я сначала писал по нему небольшой роман, осовременивая его, вводя с помощью нейросетевого редактора соответствующий антураж, а уже по роману делал сценарий, сокращая текст, вынимая чисто психологические, описательные фрагменты. И удивительная особенность: эти вынутые фрагменты все равно как бы присутствовали в сценарии, делая его живым, выделяя из худосочных и бледных схем, потоком низвергающихся на студии. Но самое интересное, что эти мои романы довольно охотно печатали на бумаге, крохотными тиражами, естественно: кто сейчас покупает бумажные книги? Однако читатели на них откликались, а сам факт бумажных изданий считался в нашей среде очень престижным.
Словом, у меня все складывалось благополучно. Хотя изредка приходила в голову мысль, что отцу не понравилось бы мое нынешнее занятие. По ночам, просыпаясь, я буквально чувствовал его скептический взгляд, спрашивающий: и это все, на что ты способен? День после этого был разбит, я еле двигался, с трудом что-то соображал. В кружении блесток, в какофонии сценарной среды я чувствовал себя пришельцем из какой-то другой Вселенной: что я здесь делаю, как я сюда попал, кто все эти люди, сияющие, стискивающие меня в объятиях? К тому же уже третий месяц шел Дождь – плескало за окнами, вдоль поребриков тротуара непрерывно струились ручьи, казалось, отсырели даже краски на зданиях. Ни зонты, ни пластиковые накидки не помогали, стоило выйти на улицу и через десять минут промокаешь насквозь.
Ни проблеска солнца.
Ни краешка небесной голубизны.
Будто на дне океана, и сквозь толщу воды оттуда уже не всплыть.
Именно в такой пасмурный день, собираясь на очередную рутинную презентацию, я вдруг понял, что больше не в состоянии выдерживать эту бесконечную круговерть. Все эти речи, исполненные восторга, все эти заклинания, рассчитанные на то, чтобы увеличить аудиторию, все эти приторные улыбки, все комплименты, всю эту воробьиную трескотню, сливающуюся в бессодержательный гул.
На кой черт мне все это сдалось?
Наверное, подействовало и письмо, которое я получил утром по электронной почте.
Совсем короткое:
«Вы же талантливый автор. Вы пишете замечательные романы. Зачем вы превращаете их в глупые, муторные сериалы? Бог даровал вам искру, а вы освещаете ею пыльный чулан. Неужели вас это устраивает?».
Подписи не было. Более того – через час сам этот адрес исчез.
Видимо, отправитель его удалил.
В общем, на презентацию я не пошел – тупо стоял у окна и смотрел, как дождь, побратавшийся с ветром, заливает ребристые крыши.
Как обрываются с них струи воды.
В голове звенела удручающая пустота.
И как раз в этот момент со мною связалась Герда.
На другой день в десять утра мы собираемся в Саркофаге. Это небольшая квадратная комната, без окон, со сплошным экранирующим покрытием. Телефоны и личные чипы мы оставляем снаружи. Теперь контакт с внешним миром осуществляется лишь по кабелю, который контролирует Феб. Чувствуется, что настроение отнюдь не приподнятое: все уже знают о гибели группы Ван Доррена. Вслух это не обсуждается: плохая примета. Просто Герда, дождавшись, пока мы рассядемся возле круглого, с электронной начинкой, стола, сухо напоминает, что по протоколу мы обязаны подтвердить личное согласие на эксперимент.
- Достаточно устного заявления, все фиксируется, - говорит она. – Маша, ты как?
Маша судорожно кивает.
- Роман?
- Я согласен.
- Эльдар, Шаймира, Антон?
Я вслед за другими произношу твердое «да».
Надеюсь, что твердое.
- Феб, а ты?
Феб возвещает:
– Я – как серебряный доллар в куче центов!
Это у него юмор такой. Вероятно, пытается снять напряжение в группе.
- Смешно, - холодно говорит Герда.
Феб обрадован:
- Правда смешно? Тогда я подстрою параметры под этот стандарт.
- Вообще: много болтаешь.
- Понял, снижаю разговорную компоненту. – И уже другим, деловым, строгим тоном: – Если все готовы, то начинаем сеанс. Прошу принять порцию сомы.
Перед каждым из нас – стаканчик из тяжелого хрусталя. Сома – желтая, горьковатая и тягучая, как вываренный кисель. От нее, точно от анестетика, немеет язык. Одновременно мы прикрепляем рабочие чипы к вискам.
Герда говорит:
- Еще раз напоминаю – картинку держат Антон и Шаймира. Роман, вы в паре со мной. – Тот кивает. – Эльдар, ты - медиатор. Маша…
- Я помню, помню!.. – вскрикивает Маша с каким-то нехорошим отчаянием.
Голос ее, сминая воздух, плывет по комнате звуковой зримой волной.
И я
