Трансцензус - Андрей Михайлович Столяров
- О, как ты мне надоел! - восклицает Герда. – Отключись вообще.
- Мадам, ваши действия вступают в противоречие с протоколом…
- Говорю: отключись! Это приказ!
- Приказ выполнен, - нейтральным тоном извещает нас Феб.
В номере воцаряется тишина.
Я спрашиваю:
- Так он действительно отключился?
- Действительно. Приказ есть приказ. Еще не хватает, чтобы он нас записывал.
Она поднимается.
- Секундочку, - прошу я.
Открываю форточку.
За ней – чернота, плеск дождя.
Ветер, словно обрадовавшись, швыряет мне в лицо пригоршню брызг.
В тот день, когда я родился, тоже шел дождь. Правда, не этот нынешний Дождь, который пресса сейчас именует непременно с заглавной буквы, а просто внезапный июльский ливень, бурный, шумный, веселый, и ненадолго – закончился уже через час. Я знаю об этом из рассказов отца. Он даже стал в шутку называть меня «человеком дождя». Мне прозвище нравилось, звучало оно красиво, и лишь позже я чисто случайно узнал, что это метафора для саванта – отсталого, вроде дауна, но при этом с творческими способностями.
Дауном я, разумеется, не был, но отклонения у меня, несомненно, присутствовали. С другой стороны, можно сказать, что в определенном смысле мне повезло. Детство мое пришлось на «Эпоху трех революций». Во-первых, последовал давно ожидаемый прорыв в роботехнике: новые, пластичные, так называемые «живые» материалы позволили автоматизировать практически все непривлекательные формы труда, а во вторых, сопряженный с ним прорыв в области искусственного интеллекта замкнул производство и логистику в кластеры, не требующие участия человека. Работа стала необязательной: базовый доход, гарантированный теперь каждому гражданину, обеспечивал вполне комфортное существование. Управляемый термояд дал нам избыток энергии, биореакторы, синтезирующие тканевые культуры, решили продовольственную проблему, а подключение к виртуалу принесло невиданное ранее разнообразие ощущений. И наконец, это в-третьих, доктрина стабильности, почти мгновенно завоевавшая мир, фактически исключила из жизни межгосударственные конфликты, исчезли причины для конкуренции: экономики стали почти автаркическими, нивелировались различия, сосед за условной границей жил примерно так же, как ты. Пресса писала о наступлении Золотого века. Политики по всему миру клялись, что никому не позволят нарушить «равновесие благоденствия». Или, как выразился президент одной из великих держав: «Все горести и несчастья теперь позади. Отныне на наших часах всегда будет полдень!»
Так вот, отклонения мои заключались в том, что вплоть до окончания школы я воспитывался в основном дома, под надзором отца. Мать свою я почти не помнил, лишь иногда, очень смутно, всплывал у меня в сознании образ женщины, полулежащей в кресле у телевизора. В те годы как раз произошло тотальное подключение к виртуалу: зритель, надев височные чипы, мог как бы стать главным героем фильма, пройти в этом качестве весь прихотливый сюжет, ощущения были необыкновенные, сотни миллионов людей так же, как мать, на целые сутки, на месяцы и на годы проваливались в кинематографическую реальность, намного более интересную, чем обычная жизнь. Отец же, напротив, сериалов терпеть не мог, говорил, что это эрзац, жвачка для куриных мозгов. У него в этом пункте вообще были странности, он, например, не только запрещал мне входить в виртуал, но и был категорически против, чтобы виртуальные персонажи разгуливали по квартире, и, бывая по случаю (очень редко) в гостях у своих приятелей, я с завистью наблюдал, как у них выглядывает из-за угла Хитрый Лис или как Винни-Пух, плюшевый, добродушный, пузатый, сидя за общим столом, требует, чтобы ему добавили (виртуальной, разумеется) манной каши.
Точно так же отец запрещал мне играть даже в самые примитивные игры. Не стесняясь в выражениях, утверждал, что они превращают людей в законченных идиотов.
- Ты же не хочешь стать идиотом? – спрашивал он, открывая передо мной очередную книгу с картинками.
Да, он приучал меня ежедневно читать. И удивительно, но через какое-то время мне это занятие самому стало нравиться. Потому, вероятно, что картинки иллюстрировали далеко не всякое сюжетное действие, и я мог воображать многое самостоятельно – расцвечивая и преобразуя текст детской фантазией.
А мать исчезла, когда мне не было и трех лет. Куда она делась и почему, отец объяснять мне не стал. Ограничился тем, что сказал: мы ведь и вдвоем неплохо живем. Однако он не сдал меня в интернат, что в те годы стало повальным явлением, и даже в школе я был одним из немногих приходящих учеников. Работал он инспектором рудных шахт, считалось, крайней мере официально, что за автоматикой и искусственным интеллектом все же надо приглядывать, подозреваю, что это была чистая синекура. Хотя сам он с этим согласен не был, говорил: вот увидишь, эти тупоумные железяки еще преподнесут нам сюрприз. Но доказать свою правоту не успел, погиб накануне моих выпускных экзаменов. Была в его смерти какая-то ирония случая: вопреки рекомендациям тамошнего искина отец в одной из северных редкоземельных шахт приказал пробить незапланированную боковую штольню, якобы это перспективное направление, полез проверять ее лично – и вдруг рухнула кровля. Впрочем, он и до этого уезжал в длительные командировки, и тогда моим воспитанием занималась Ксения Александровна, некая дальняя родственница, вероятно, выбранная потому, что она, как и отец, обожала читать. Я все время видел ее с книгой в руках. Пример был вечно перед глазами.
В школе из-за этого у меня возникли большие трудности. С одной стороны, читать и писать я в самом деле умел – искусство, которым мучительно, шаг за шагом, овладевали мои одноклассники, но с другой – я позорно проваливал элементарные игровые тесты. Даже по древнему «Тетрису», с чего обучение начиналось, я целых три года занимал последнюю строчку в рейтинге класса. А во всяких шутерах и особенно поединках выбывал из игры буквально через пару минут. Положение не спасало даже то обстоятельство, что, в отличие от других, я мог внятно пересказать трехминутный ролик по физике, химии или истории. Учителя – не люди, конечно, а голографические фантомы, – обычно выставляли за это мне высшие баллы. Но кому, скажите, в реальной жизни требуется пересказ? Зато владение катаной и вакидзаси или умение мгновенно выхватить бластер и сжечь лучом цель давали человеку настоящий авторитет.
К счастью, в старших классах, когда мы перешли к сложным стратегическим играм, ситуация изменилась. Тут неожиданно выяснилось, что хоть в тактических поединках я был, мягко говоря, не силен, но стратегически с легкостью переигрывал лидирующих игроков,
