Гёрлхуд - Софа Вернер
Аида прошла мимо и мне пришлось мелкими шажками её догонять.
– Пока твоя родня не придумала, как сделать страх чем-то вроде людской нефти, ужас и мрак был доступен каждому, – раскритиковала она. – А теперь каждый грамм приходится выторговывать.
– Это не моя семья! Вернее, очень далёкое от меня крыло. Я из тарантулов, и мы скорее друзья некоторым, чем враги многим...
– Плетя, – Аида сверкнула зубами и рассмеялась. – Do I look like I’m fucking care? * («Неужели я выгляжу так, будто мне не всё равно?»).
Её совершенно неприемлемые по форме училища каблуки стучали по старой каменной кладке, каким-то чудом не попадав в земляные сели и трещины. Низкий заборчик вёл дорожку к старенькой трёхэтажке на советский манер, а Аида, прям через жухлый газон, направилась к отреставрированному историческому корпусу для тех, кто был готов за обучение платить. Там резные барельефы и люстра в холле размером в нашу с Рябой комнату.
– Не понимаю, как Алтын была такой хорошей, – я забормотала. – А ты такая...
– Плохая. Ну и что? – отмахнулась Аида уже перед самым входом в свой корпус. Я словно девственник, проводивший красавицу до дома, мялась в полутора метрах от неё – без шансов. – Разве я, первородный монстр, не должна быть плохой?
– Ты не плохая, – я замотала головой. – У тебя самый странный класс, ты Незваная. Даже здесь никому не нужна. Ты жалкая, Аида. Была и будешь. До завтра.
Уходя от уже разодетого к наступлению Кошмара «корпуса для богатых», я решила, что намерена стать её худшим кошмаром. (Хотела бы я знать, чем для меня это обернётся).
2. Класс кошмаров
В мои обязанности старосты входили экскурсии в родительский день по нашему классу. Одному из ведущих и престижных, конечно.
Первую субботу октября училище-пансион открывало свои двери перед теми, кто спонсировал наше обучение и существование. Ненадолго завеса безвременья приоткрывалась, и мы, запертые здесь кошмары, могли вдохнуть свежего воздуха по-настоящему. Единственный плюс способностей Времлады – она моделировала идеальные времена года. Зима снежная, лето знойное, весна цветущая. Осень – непременно золотая, все выгуливали пальто и ботинки, морось начиналась строго после празднования Кошмара в последний день октября. После праздника разрешалось на неделю поехать домой, и это единственные доступные нам каникулы. Сбежать не получалось; клятва на крови тянула нас обратно, и к седьмому дню каникул мы все знобились и просились обратно, до того делалось плохо.
Сегодня родители привезли с собой слякоть. В который раз я чистила порог шваброй, но грязь прибывала на наш этаж с каждым новым гостем. Следы от подошв, ступней и копыт тянулись от главной залы Кошмарных достижений до малых аудиторий, где обычно мы тренировали друг на друге пугалки и страшилки разного профиля.
Ближе ко второй половине дня наш этаж опустел, а другие, наоборот, загудели. Всего с десяток родителей на сотни учеников смогли вырваться из рабочей рутины, чтобы навестить своих детей в интернате. Мои приезжали лишь в первый год; это случилось чуть раньше, чем маму повысили до замминистра в области обороны от добра, и они уехали жить в столичный Кош-Марбург. Кошмары не очень семейные существа. У меня даже нет отца, потому что маму оплодотворили с помощью биоматериала нашего далёкого родича – для сохранения паучьей крови. А три известные мне сестры не особо поддерживали со мной связь, разве что комментировали новые аватарки.
Но одинока ли я?
– У нас так скучно! – Хныкнула Ужа Хватова, мелкое подкроватное существо по натуре и скромная отличница нашего класса. Она пуглива сама по себе и не по годам слезлива, вечно держала длинные уши востро и укладывала экстра-короткие серые волосы пылью. – Я проголодалась. Вот в классе переломов угощают мясным ассорти.
– Это потому, что они животные, – раскритиковала я. Переломы действительно проигрывали своей звериной стороне. – И проглоты.
– А на этаже класса катастроф сам Смерть даёт лекцию о посмертном суде.
– Это потому, что у него там восемнадцать детей учится, – не сдавалась я. Почти весь выводок Мертваго торчал в училище, чтобы убежать из царства разложения великого уравнителя-отца. Их скорее боялись, но ещё немножко уважали. Чтобы стать катастрофой обязательно нужно кого-нибудь довести до гибели. Потому дети Смерти соседствовали с торнадо-бандой и взрывчатками.
– А класс незваных может и там, и там побывать.
– Это потому, что у них своего этажа нет. И они никому не нравятся.
– А мы? А мы чем хуже?
Я взглянула на Ужу, оторвавшись от журнала успеваемости, в котором тушью прописывала списком имена под каждый предмет. Она почти плакала.
– Быть хуже некуда – это же супер для кошмара, – поджав губы, я продолжила. – Понимаешь, Ужа, мы с тобой молодцы, но у нашего класса выпускная способность не очень высокая. Мы тут застреваем на годы, и семьи не приезжают каждую осень. А кто-то вообще...
Как бы по мягче упомянуть то, что Ужу бросили родители-люди, потому что она родилась аномалией?
– А кто-то как я, – опередила она.
– А кто-то как ты, – повторила я с облегчением. – Ты концентрированный хаос и мрак. Гордись этим!
– Быть монстром и гордиться? – Ужа с надеждой шмыгнула носом.
За моей спиной раздался голос:
– Именно!
Я сжала перьевую ручку в руке и замарала страницу, которую почти закончила. К пиру скуки явилась Аида, шумно вышагивавшая по мраморному полу вдоль огромного настенного полотна. В раму законсервировали живописный дар классу кошмаров – портрет нынешних правителей мира – президента Бугимена и первой леди Ламии, таких же кошмаров, как и мы.
На руке Аида держала поднос с угощениями, которые вынесла со второго этажа. Наш класс располагался на первом, как основа, а выше – класс переломов и совсем под крышей класс катастроф. Истинный страх, ужас до отвращения и неминуемая смерть.
– Так и знала, что у вас тут тоска, – Аида хихикнула. – Все давно уже убежали на вечеринку к оборотням. Их родители привезли столько еды и выпивки, что у-ух... Хватит даже
