Тайна боярышни Морозовой или гостья из будущего - Резеда Ширкунова
— И где ты черта-то видел?
— Батюшка Пахом как-то картинку из книжки показывал, как они выглядят. Страшные, с рогами, жуть…
— А Семен что?
— Семена одна из баб, которая караулила, чтоб он не сбежал, перехватила, когда он вылезал через окно, и как заорет, что поймала… Да так громко, что я аж от страха подпрыгнул на месте… Тут батя мой вышел во двор и огляделся, видимо, меня потерял, а может, шум разбудил. Надавал мне подзатыльников и отправил спать.
Мальчонка недовольно погладил свой затылок.
Улыбнувшись, я погладила его жесткие, непослушные волосы и, попрощавшись, отправилась к себе домой. Дел навалилось непочатый край. В первую очередь мне следовало пристроить купленный картофель, а потом подумать о том, как мы будем жить дальше с Марфой. Наверняка, староста заберет нас к себе в дом, а я бы хотела остаться здесь, но кто станет слушать одинокую женщину? Так ведь не положено!
Лыва* — ручей; низкое место, подтопляемое водой; лужа на дорогах после дождя.
Почитай*- просторечье, которое имеет следующие значения: почти, пожалуй, вероятно.
Глава 7
Анна
В день приезда, измотанные дорогой, мы обессиленные оказались в объятиях дома. Моя многострадальная пятая точка, казалось, еще долго будет помнить каждый ухаб и кочку, подбрасывавшие меня чуть ли не на метр ввысь. Поэтому сегодня я посвятила себя уборке, находя в этой привычной работе утешение и отраду. Марфа, бывало, дивилась моей спорости и ловкости, но сама больше тяготела к готовке. Так и делили мы обязанности, не вмешиваясь в дела друг друга. Первое время, конечно, она меня наставляла, но с четырнадцати лет я уже вполне справлялась сама.
Бедняками мы себя не считали, все же овцы, дойная коза с дочкой, куры — кое-какое подспорье. Но и до богачей нам было далеко. Маленький огородик, где мы выращивали овощи, да наши работящие руки — вот и все наше богатство. Вечерами мы предавались рукоделию, занимаясь вязанием и ткачеством.
Землю под зерновые от боярина Хитрово нам не выделили, ибо никакими обязательствами не были связаны. Васькин дом достался мне по распоряжению Земского главы после пожара, унесшего моих родных. А дом Марфы, что стоял на другом конце поселка, принадлежал ей по праву — был куплен и подарен еще моим дедом за верную службу.
В поселке был свой «черный угол», куда мы старались лишний раз не заглядывать. Там ютились бедняки и нищие. Стражники то и дело гоняли их, а не принадлежавших барину, частенько забривали в рекруты. Крестьяне же, обремененные большими семьями, никак не могли вырваться из цепких лап нищеты. Особенно после петровских указов.
Крестьяне были собственностью боярина: он мог их продать, обменять, словно скот. Мы же с Марфой считались однодворцами*. С одной стороны, отец Петра Великого, Алексей Михайлович Романов, лишил мою прабабушку всех земель. С другой — видимо, испытывал некое угрызение совести, видя, как потомственные дворяне влачат полукрестьянское существование, пусть и зажиточное. Может, кто подсказал, а может, и совесть проснулась, но после указа Петра Великого от 7 апреля положение ухудшилось для всех: холопы приравнялись к крестьянам и стали крепостными, приписанными к земле. Не знаю, да и гадать не стану, почему внучку боярыни он не обратил в крепостную, а оставил свободной — однодворкой. Эту историю Марфа рассказала мне, когда я немного подросла.
Но я не могла отделаться от мысли, что он присматривал за мной. Иначе, не миновать бы мне участи крепостной крестьянки, вместе с Марфой. Не старосте ли отдан тайный приказ? Не буду думать, что он только из-за этого решил жениться на нянечке!
— Дома есть кто? — громкий голос старосты пронесся по дому, рассекая тишину.
Марфа выглянула из-за занавески, скрывавшей нашу кухню, а я — из комнаты, где как раз заканчивала уборку. За время нашего отсутствия пыль успела осесть на всех поверхностях, да и вещи требовали переборки после дороги. Я только успела переодеться и приготовить чистую рубаху для вечерней баньки. Марфа уже затопила ее.
— Марфуш, покормишь меня? — спросил староста, хитро прищурившись.
— Как же могу отказать такому видному жениху? — хмыкнула она. — Руки мой, сейчас ужинать будем.
Подойдя к умывальнику, Феофан Алексеевич повернул голову и, подмигнув, произнес:
— Учись, красавица, если мужчина утверждает, что он в доме хозяин, не верь! Он не может принять самостоятельно ни одного важного решения без жены, это порой бывает чревато….
Странно было слышать такое откровение, зная, что в ту пору с женщинами особо не считались. Вспоминалась пословица, дошедшая из глубины веков: «Волос долог, да ум короток». Женщина, по мнению большинства мужчин, была рождена для определенной цели: выйти замуж, ублажать мужа и рожать детей…
Увидев строгий взгляд Марфы, Феофан Алексеевич вытер руки о рушник и сел за стол. Похлебка получилась наваристой и очень вкусной. Марфа знала толк в готовке, а я к тому же еще отварила несколько клубней картофеля. Все ели молча и с удовольствием, и только после того, как Марфа поставила на стол травяной взвар и мед, староста заговорил о цели своего визита.
— Марфуш, ты же помнишь, как перед отъездом я обещал перед нашими соседями сыграть свадьбу? Надеюсь, ты не передумала?
— Помню и не передумала! — твердо произнесла няня, уверенно глядя на Феофана Алексеевича.
Тот одобрительно крякнул и погладил усы.
— Заходил я сегодня в церковь, и батюшка Пахом сообщил, что после воскресной службы может нас обвенчать. Боялся, что придется перенести, да праздников нынче церковных нет, поэтому в обед обвенчает.
— Феофан Алексеевич, не торопимся ли мы? — растерянно спросила Марфа.
— Нет, моя разласка*, мы все делаем правильно! — твердо произнес он и взял няню за руку.
Почувствовав себя чужой на этом празднике жизни, я тихонько выскользнула из избы.
Бархатная бездна небес расцвела мириадами звезд, словно щедрый Творец рассыпал бриллиантовую пыль, а луна, кокетливо прячась за вуалью облаков, то появлялась, то исчезала. Вдохнув полной грудью теплый воздух, настоянный на ароматах ночных цветов, я опустилась на скамейку.
Просидела так я недолго. Ощущение чужого взгляда коснулось меня внезапно. Не тяжелого, осуждающего, а скорее любопытного, изучающего. Он словно опалил кожу, заставив невольно выпрямиться и обернуться. Но, конечно, в этой кромешной тьме, где лишь бледный лик луны освещал окрестности, никого не было. Отмахнувшись от навязчивого чувства, я попыталась убедить себя, что это всего лишь игра воображения, рожденная шелестом ветра в ветвях деревьев и свежим дыханием ночи. Но взгляд не отпускал… Дрожь
