Битва за Москву - Михаил Дорин
— Оружие, оно ж дюже ласку любит, да угол точный, — поучал Акимович парня, похлопывая по казённику.
— Эт у вас дядь Стёпа всё так просто.
— Просто мне, потому что я с душой к машине отношусь. Вот как к тебе, сорванцу, так и к ней. А будешь дурную силу прикладывать, то и самолёт от тебя сторониться буде. И самое плохое — может пулемёт в бою клина поймать, и командира нашего по твоей вине собьют. Вразумил?
Молодой парень кивнул и пошёл заниматься уже пушкой ШВАК. Я подошёл вплотную, положив руку на руль высоты.
— Дядь Стёп, а правда, что ваш командир звена Михайлов уже десяток фашистов сбил?
— Дюже гутаришь, малец. Николаич о своих победах не глаголит. Да и сейчас все сбивают, если в живых остаются, — тихо ответил Акимыч.
Ещё немного таких хвалебных речей в мою сторону и я точно покраснею.
Старшина густым слоем промазал края вырезанного места повреждения на фюзеляже. Следом наложил заплатку из свежей авиационной фанеры, которую подогнал точно по размеру, и намертво стянул её небольшими струбцинами.
— Говорят, что он сегодня и вовсе сразу троих сбил. Мол, даже сам Василий Иванович Коровин столько не сбивал. Да и Батя с комиссаром им восхищались за ужином.
— А чего ж не восхищаться? Лейтенант молодой и здраво мыслит. И самолёт старается всегда сберечь. Вон недавно он на одном колесе сел. Всё сделал, чтобы машину сохранить. Вот это человек! — ответил старшина молодому мотористу.
— О, да! Жаль, что его особист забрал куда-то. Говорят, что арестовали.
— Так, ты уже пургу гутаришь. Никто его не арестовал. Видел я, что Николаич сам в «эмку» сел, а не под охраной.
— Да⁈ Тогда зачем его увезли? Ой и наговорил кто-то на Михайлова. Такого мужика и под расстрел, — качал головой моторист.
Вот уже и слухи обо мне пошли. Следующим этапом будут легенды и небылицы.
— Добрейших вечеров, труженики, — поздоровался я.
Моторист от неожиданности чуть не прищемил себе пальцы капотом от двигателя, когда вздрогнул от неожиданности.
В этот же момент Акимович повернулся в мою сторону и приветливо махнул рукой.
— Командир, как живой! А мы туточки ленты укладываем. Вот, и раны замазываем. Летать будеть как новенький,
— Тебе доверяю, Акимыч. Что там радиатор?
— Радиатор любо работать будет. Дюже ручаюсь.
Я кивнул и прошёлся вокруг самолёта. Моторист всё это время смотрел на меня с восхищением. Будто перед ним герой из былинных сказок.
— Ты Акимыча слушай. Он ерунду не посоветует. Ну и я буду доволен, что не клинит пушка или пулемёт.
Моторист поправил измазанными руками пилотку и вытянулся в струнку, отдавая мне воинское приветствие. Или, как это называется в текущих документах, «отдал честь».
— Командир, отдохни. День был тяжёлый. Тебе, Николаич, спать трошки осталось, — сказал мне Акимович и я, попрощавшись с мужиками, пошёл в сторону палатки.
Однако, далеко я не ушёл. Меня догнал молодой моторист.
— Товарищ лейтенант, тут вас спрашивали вечером. Раза три приходила. Старшина Донских видел, и я видел. Вот как вас прям.
— Кто приходил? — уточнил я.
— Ну товарищ старший военфельдшер. Наталья Андреевна со своей сумкой приходила и спрашивала вас.
— А чего хотела, не сказала?
— Так… ведь… сами знаете, что старшим в за…
— Можешь не продолжать. Я понял, что ты не спрашивал. Спасибо, боец, — улыбнулся я и отпустил моториста.
Вот ещё и товарищ Рубель меня ищет с сумкой своей. Сегодня я нарасхват.
Через пару минут я был уже рядом с палаткой. Аккуратно откинул жёсткий брезент и бесшумно шагнул внутрь. Внутри, помимо спёртого запаха пота, пахло забористой махоркой.
За столом в центре палатки сидел Коровин. Комэск без верхней одежды, в одном нижнем белье и сутулился над какой-то бумагой. Его гимнастёрка с петлицами майора висела на спинке стула, а звезда героя переливалась в свете от коптилок стоящих на столе. В зубах у него дымилась зажатая самокрутка, пепел с которой падал прямо на стол.
Василий Иванович повернулся в мою сторону, улыбнулся и подмигнул мне.
— Непотопляемый ты, Андрюха. И тут выкрутился? — спросил Коровин, намекая на мой визит в особый отдел дивизии.
— Не так был страшен вызов в штаб, как вы его все себе представляли, — ответил я и опустился на большой ящик рядом со столом.
— Да уж. Ну ладно, тогда о чём же беседовали? — спросил комэск, продолжая писать на листке бумаги.
— О жизни.
Коровин поднял на меня глаза и улыбнулся, продолжая зажимать в зубах самокрутку.
— Ну я так и думал. Можешь мне не рассказывать. Я тоже видел, куда упал самолёт того немецкого «эксперта». Так что говорить не нужно, зачем так срочно тебя забирали в штаб.
Раз Коровин догадался, то это хорошо. Мне тогда не нужно будет твёрдо стоять на своём и не рассказывать.
— Так, я закончил, — произнёс Василий Иванович и с нажимом вывел химическим карандашом последнюю строку на тетрадном листе.
Только сейчас я заметил, что находилось перед комэском на краю топографической карты. Это была маленькая кучка вещей — всё, что осталось от сержанта Евгения Вихрова и двух других погибших сегодня лётчиков нашего полка.
— Написал родным Петрова. Не стал, как в официальной похоронке писать. Рассказал в письме, что бился он как… как зверь в общем. Ну и что отомстим.
Я внимательно рассмотрел личные вещи погибших.
— Немного нажили ребята, — тихо сказал я, смотря на личные вещи ребят, аккуратно сложенные в три стопки.
У кого-то была стопка домашних писем, туго перевязанных ниткой, кто-то хранил у себя том «Как закалялась сталь» Островского. У Вихрова вещей тоже было немного. Это были блокнот со справочными данными, неотправленные полученные письма. А поверх всего этого лежала небольшая фотография смеющейся темноволосой девушки, бережно обёрнутая в тонкую кальку.
— Его невеста? — спросил у меня комэск.
— Говорил, что девушка. В Москве она у него.
Коровин кивнул и затушил самокрутку. Щека комэска нервно дёрнулась. Он молча дотянулся до пустой койки Вихрова, взял его застиранную пилотку и бережно накрыл вещи.
— Нас мало осталось. Был 21 борт, а на текущую минуту осталось 12 в строю. Ещё и 7 лётчиков потеряли за эти дни, — сказал Василий Иванович.
— А враг рвётся к Москве.
— Думаю, Андрюха, что скоро и мы
