Гадина - Квинтус Номен
— Не беспокойтесь, мы все сделаем! Сейчас Леночка документы оформит…
— А заявление…
— С вашей рекомендацией заявление — это уже лишнее. А когда ожидается ваш следующий концерт, если не секрет?
— Пока не знаю, у меня пока много другой работы…
— В «Труде» сегодня написали, что Гадина новое кино сняла, через неделю у нас его уже покажут! — пискнула Леночка.
— А… понятно. Но вы за девочку можете не волноваться… еще пять минут… а фотографии вы на пропуск и в личное дело принесли?
— Забыли. Но если я ее принесу… она принесет к первому сентября…
— Можно вообще в первую неделю занятий, это не страшно…
В девять я уже студентку музучилища посадила в машину, а час заехали к ней домой, где ее мать уже собрала все нужные «на месяц жизни в Москве» вещи. В два выехали в Москву, в восемь приехали домой. Ко мне домой: с гостиницами в городе было… плохо. А вот дома у меня хорошо: пока я моталась по Италиям, мне товарищи с Мосфильма две комнаты привели в божеский вид. И я даже диван в одну из них купить успела. Конечно, спать на диване — который просто диван, а не диван-кровать — не очень удобно, но уже в четверг мне привезли и кровать девочке нормальную.
И мы занялись делом. К Сопоту готовиться то есть начали. Правда, мы вовсе не песни разучивали — зачем глупостями-то очевидными заниматься? «Позвони мне, позвони» девочка и без того споет великолепно, или «Арлекино» (ибо нефиг чужие песни кое-кому воровать, я и сама с этим неплохо справляюсь). Так что мы ездили по ателье разным, одежду концертную шили (в том числе и двум дюжинам девятиклассниц… то есть уже десятиклассниц, которых я в городе смогла летом застать), отрабатывали в зале ДК «хореографию» — то есть девочки учились ходить так, чтобы в этих платьях не запутываться. Заодно и я слегка так прибарахлилась, надоело мне ходить «всей в белом». Но покрой старого костюмчика мне очень понравился, так что я себе сшила (в швейном цеху Мосфильма, не сама, конечно) такой же черный, темно-синий, небесно-голубой. Васильковый, салатово-зеленый, просто зеленый, темно-зеленый, цвета фуксии, сиреневый, глубокий фиолетовый и пурпурный. И еще один белый, но уже с алой шелковой подкладкой — и на этом обновление гардероба закончила: места в шкафах больше не осталось, я же еще и кофточек два десятка пошить успела.
И в конце концов наступило двадцать третье августа, когда я со всей своей командой отправилась в «братскую» Польшу. Ну что, добрались мы нормально, и нам даже приличную гостиницу предоставили — правда, в Гданьске, но до «Лесной оперы» оттуда недалеко ехать было. И вечером мы в этой гостинице сидели в номере с Екатериной Алексеевной: она тоже на конкурс приехала и мы обсуждали… то есть она со мной обсуждала «последние новости»:
— Елена Александровна, новости у меня не самые приятные: поляки договорились о том, что конкурс будет транслироваться в ФРГ, в странах Бенилюкса, возможно еще и в Англии. И вроде бы прошла установка… то есть мне сообщили люди, некоторый доступ к конфиденциально информации имеющие, что советские песни на русском языке шансов на Гран-При не имеют. Поэтому особую важность… то есть единственный шанс у вас остается на конкурсе полькой песни. Вы что для него подготовили?
— Какой конкурс польской песни?
— Тут же три конкурса будет: первый день — это конкурс телевизионных компаний, второй — компаний грамзаписи — но тут, как я сказала у нас шансов практически нет: песни на русском победить точно не смогут. А на третий день будет конкурс иностранных исполнителей произведений польской эстрады, и если вы подготовили…
Договорить она не успела: дверь в мою комнату открылась и вошла испуганная Людочка Синеокова: ее я с собой взяла только чтобы она концерты посмотрела.
— Елена… у нас беда.
— Что случилось?
— Жанка сидит плачет.
— Детали потом: что с ней?
— Ангина, фолликулярная, врач сказал…
Все же Фурцева оказалась теткой неплохой и министром культуры очень хорошим: я уже поняла, что без нее вся советская культура давно бы уже скатилась в сраное говно. Конечно, у нее тараканы все же были довольно упитанные, но у кого их нет? Я меня их тоже хватает — но сейчас тараканами меряться просто времени не было:
— Выпускать девочку с ангиной нельзя, — констатировала Екатерина Алексеевна, — и задавить ангину быстро нельзя. Не будь она певицей… но она-то может вообще голос потерять! У вас есть кто-то ей на замену?
— Такой диапазон только вон у Людочки, но она — тоже не вариант: десятилетней певице Гран-При никто не даст даже если она переорет Иму Сумак при исполнении Девы Бога Солнца.
— Но даже если Гран-При ей не светит, выступить-то она сможет?
— Нет.
— То есть мы снимаемся с выступлений?
— Глупости это, выступления отменять нельзя, это будет политически неверно. А раз уж я все это затеяла… будет брать не глоткой, а личным обаянием. Ну и флером прежней славы, авось хоть что-то с нее нам и отвалится. Выступать буду я.
— На каком конкурсе?
— Да на всех! Ладно, пойду Жанну лечить и успокаивать, у нее-то точно все еще впереди…
Глава 19
Насчет флера славы Фурцева, слава богу, все поняла верно. «Блеф» с таким шумом прокатился по Европе, что поляки тоже решили кино у себя показать. Главным образом потому, что снятый аргентинской кинокомпанией в Италии советскими гражданами фильм «про французских мошенников» бил все рекорды посещаемости кинотеатров как раз во Франции, а поляки еще со времен Наполеона на Францию… буквально молились, и показ этого фильма у себя стал у них какой-то «национальной идеей».
И в Доме советско-польской дружбы в Варшаве его показали (один раз), но на запрос поляков Фурцева ответила, что всеми правами на фильм владеет бабулина компания (она на самом деле специально под это дело в Аргентине кинокомпанию зарегистрировала) и что СССР сам лицензию приобрел, но без права передачи куда бы то ни было. А бабуля с полякам относилась… как и подавляющее большинство аргентинцев, и условия им выставила «стандартные»: ограниченное количество прокатных копий, кино разрешается прокатывать только полгода,
