Гадина - Квинтус Номен
— Я могу достать только один билет на последний день, зато вы сами увидите, как поет излеченная вами девушка. И внуки ваши будут гордиться тем, что их дедушка вылечил самую знаменитую певицу Советского Союза. Ну, когда она станет самой знаменитой, лет через пять…
— Я видел по телевизору, как поют дети из вашего ансамбля, и если вы говорите, что девушка будет великой певицей… Я вас завтра сам тут подожду, и утром — я с восьми вас ждать буду, и в обед. Спасибо вам, пани Гадина!
На обратном пути я предупредила Жанну:
— Ты никогда и никому не рассказывай, как тебя тут лечат: формально это запрещено и врача могут даже в тюрьму за это посадить. То есть я про Польшу не знаю насчет тюрьмы, но рисковать не стоит.
— Не расскажу. А вот интересно: противно было, конечно, просто ужасно — а теперь горло и болит много меньше… А если вдруг кто спросит, что мне говорить?
— Скажешь, что тебе горло мазали раствором Люголя.
— Каким?
— Забудешь… скажешь, сладким йодом. Он по цвету как йод, и пахнет им же — а из чего его делают, я не знаю…
То есть я, конечно, знала: когда-то, видимо, мельком этикетку увидела, и память чучелкина мне картинку прямо в морду сунула. Но если я всегда все буду знать, то люди могут что-то заподозрить — а оно мне надо? С таксистом я договорилась, что он и завтра утром нас в больницу свозит, и днем… А в холле гостиницы нас ждала встревоженная Екатерина Алексеевна:
— Елена Александровна, как все прошло? Что врачи сказали?
— Жить — будет. И петь тоже. Мне будет нужен один билет на заключительный концерт: надо врача отблагодарить.
— Я вам дам свой: мне все равно в пятницу вечером придется в Москву возвращаться. Надеюсь, врач не сильно обидится, что ему достанется место почетных гостей? — было видно, что Фурцева на самом деле за Жанну переживала и сейчас испытала серьезное такое облегчение. — А вот что я ваше выступление из-за этого в пятницу пропущу, будет обидно… но его я посмотрю тогда в записи: концерт и в Союзе будет транслироваться, а на телевидении его запишут, с поляками мы об этом договорились, и о том, что в регионах мы его сможем еще дважды показать в записи… А вот выступление Жанны я точно не пропущу! Жанна, ты себя как чувствуешь?
— Чувствую, что в воскресенье спою. Ну, если Елена Александровна разрешит, конечно…
— Елена Александровна, а у вас для выступлений из-за замены исполнителя проблем с составом не будет?
— Хорошо, что вы напомнили! По расписанию у нас на заключительном концерте две песни будут…
— Ну да, а если вы хоть на каком-то конкурсе призовое место займете, то даже три.
— Екатерина Алексеевна, вы там свяжитесь с нашими, пусть у нас в городе хоть из-под земли найдут человек тридцать школьников… школьниц, только девочек, пусть девочки захватят скрипки, которые я для них делала и пусть там хоть наизнанку вывернутся, но утром двадцать восьмого все они должны прилететь в Гданьск.
— А куда вы их деть-то собираетесь? Сейчас в городе и окрестностях в гостиницах и одному человеку места не найти!
— Утром прилетят, ночью обратно улетят.
— А захотят ли ваши дети так мучиться? Шесть часов в самолете ради пятиминутного выступления…
— А вы там скажите, что Гадине очень нужна их помощь, и везите только тех, кто сам мне помочь захочет. Из моей школы, из хоровой студии…
— Ну… хорошо, я постараюсь все сделать. Но, сами понимаете, не обещаю…
— А насчет самолета вы у Леонида Ильича помощи попросите: почему-то ему эта польская премия очень нужна — вот пусть он тоже ради нее поработает немного…
Утром я съездила с Жанной еще раз в больничку, а когда вернулась, меня уже ждал молодой человек из советского консульства в Гданьске на «Мерседесе». С дипломатическими номерами, и я машину реквизировала. Правда парень начал было возражать, говорить, что с моими советскими правами мне тут ездить как бы и нельзя — но я его переубедила, показав лицензию уже аргентинскую, которую мне Алехандро сделал. Дипломатическую, с указанием «моей должности»: «Primer Secretario de la Embajada de la Unión Soviética». Конечно, это была должность матери, мне до первого секретаря было бы еще лет сто расти без малейшего успеха, но в полиции (или где там лицензию делали) просто в мое это переписали из лицензии мамы. А Алехандро по этому поводу лишь посмеялся: «самый юный первый секретарь посольства в мире» и ничего исправлять не стал. Тем более, что по правилам аргентинским я до восемнадцати лет все равно без сопровождающего взрослого машину водить права не имела — а теперь мне лицензия оказалась на руку. К тому же я чем-то (не будем уточнять чем) почувствовала, кем парень в консульстве трудится и его «добила»:
— Если хотите, можете вот прям щяз позвонить товарищу Семичастному и уточнить, имею ли я право тут на машинах ездить…
Звонить и уточнять он почему-то не захотел, я его проинструктировала насчет того, когда и куда надо будет Жанну свозить — и оправилась по делам. И Фурцева тоже уехала по своим культурноминистерским делам, а я отправилась в Лесную оперу улаживать дела технические. Все же, раз «штатная певица» заболела, пришлось и программу немного подправить — а для выступления моих девочек требовалось и аппаратуру кое-какую наладить… в общем, развлечений мне на день хватило с избытком. И я поняла, что Линда Закалинская язык действительно знала даже лучше многих поляков: после некоторых моих высказываний рабочие сцены меня вдруг как-то резко зауважали и мне удалось поставить свой пульт туда, куда я и хотела. А когда кто-то из организаторов этого мероприятия захотел что-то по этому поводу возразить, бригадир рабочих, слегка очи потупив, подошел ко мне:
— Пани Елена, вы можете повторить то, что мне сказали про ваш пульт? У вас очень доходчиво получилось и кратко — а нам с этими ослами спорить некогда, работы и так невпроворот…
И, получив желаемое, буквально в двух словах объяснил этому пану, куда ему
