Егерь. Последний рывок - Николай Скиба

на внучку.

— Ты знаешь, какой он был. Ты же у него на коленях сидела в тот вечер, помнишь?

— Помню. Но я не про это. Все взрослые теперь рассказывают разное. Учитель мой говорит, что дед был великий король и убил четырёх Сухих Генералов. А папа молчит и ничего не рассказывает. А бабуля Мирана говорит, что он был очень строгий. А Стёпа каждый раз грустит, когда я его спрашиваю, и не может слова сказать.

Лана-старшая слабо улыбнулась.

— А тебе что хочется узнать, ласточка?

— Мне хочется правду. Не как в книгах, которые в столице напишут. А какой он был на самом деле.

Лана долго молчала. Она несколько секунд смотрела в серебряный корень Древа, потом медленно провела пальцами по мостовой у своих ног и растёрла между пальцами серебряную пыль.

— Я тебе скажу главное, ласточка. Твой дед никогда не считал себя королём.

Внучка нахмурилась.

— А кем?

— Вожаком стаи. И егерем. Так он говорил. Что он егерь.

— Но он же основал государство. Огромное! С армией и столицей.

Лана слабо усмехнулась.

— В том-то и дело. Люди думают, что империя — это трон и золотые монеты. А твой дед знал, что империя — это просто очень большой забор. Он взял под защиту огромный кусок леса. Вырезал бешеных волков и поставил капканы на чужаков. Всё это государство, стены и законы — это просто его способ защитить тех, кто был дорог. Он не хотел быть королем, но ему пришлось.

— Не понимаю, — девочка озадаченно почесала лоб.

— Слушай, ласточка, это неважно. Я тебе скажу одну вещь, которую тебе никакой учитель в столице не скажет. Слава сама к твоему деду пришла. Он её не звал.

Внучка молчала. Её глаза не отрывались от бабки.

— А потом придёт твоё время править.

Внучка молчала ещё несколько секунд.

— Бабушка.

— Что?

— А как ты поняла, что он твой будущий муж?

Лана коротко хохотнула.

— А это само приходит. Если ты внимательно смотришь на такого мужчину как твой дед — то сразу всё понимаешь.

Внучка подумала, отложила серебряный прутик на камень рядом со скамьёй, поднялась и коротко пересела к бабке ближе. Обняла её обеими руками.

Лана-старшая закрыла глаза и держала внучку.

Она знала, что эта девочка вырастет и будет разумной.

Что ж, Максим ушёл. Она уйдёт следом. А эта девочка на её груди будет жить долго — двести, может двести пятьдесят лет — и можно не переживать.

Всё правильно.

Тёплый июньский вечер продолжался.

* * *

Здесь не было ни неба, ни земли, ни границ, ни человеческих законов.

Здесь была только Чаща.

Древняя, вечная тайга, куда уходили те немногие спутники, которых Первородные признали своими. Люди сюда попадали редко. Только те, у кого при жизни в теле бился настоящий охотничий дух, и только по личному согласию тех, кто здесь уже жил.

Вокруг стояли вековые кедры. Их стволы поднимались на десятки метров и терялись в бесконечной кроне.

Здесь лежал синий полумрак вечной ночи. Земля пахла кедровой хвоей, свежей смолой и сырой прохладой, которую давал лесной ручей где-то поблизости.

Над кронами стояла луна. Она висела прямо в зените и не двигалась.

Времени в Чаще не было. Здесь всегда стояла эта ночь — та самая, в которую охотник выходит на свой первый след, а потом возвращается к костру.

На небольшой поляне посреди леса как раз горел такой костёр. Рядом лежала одна большая рыжая шкура. И у самого её края, повернувшись к огню, сидел человек.

Максиму вновь тридцать пять — мужчина в рассвете своей силы. Тело у него было крепкое и широкое в плечах. Кожа обветренная, тёплая от костра. Полностью седые волосы.

Одет он был по-своему.

Старая сибирская куртка из добротной ткани, тёплая, с застёжкой на пуговицах. Плотные охотничьи штаны и сибирские мягкие сапоги из выделанной оленьей шкуры. На поясе — охотничий нож.

Он только что кое-что себе сделал. В его руке лежала рогатина — крепкое копьё с широким стальным пером, с которым настоящие мужики ходят на медведя.

Только сталь, кость и дерево.

Его никто не звал здесь «Зверомор», никто не склонял голову перед королём.

Теперь он вновь просто Максим. Сибирский охотник.

Егерь.

Вся его суть.

Рядом лежала Афина.

Мышцы под шкурой перекатывались при каждом вдохе тигрицы. Она положила массивную голову ему на бедро и дремала.

Карц тоже был здесь.

Огненный лис пришёл через год — прожил в лесах живого мира ещё одну гордую самостоятельную осень, поохотился в последний раз, увидел зиму, встретил весну, а следующим летом просто улёгся у корня старой сосны и не встал. Через несколько минут он открыл глаза уже здесь, в Чаще. И сразу пошёл к костру вожака. Сейчас он лежал у ног Макса. Молодой, крепкий, с ярким огненным окрасом он сохранил свою гордость.

Наконец лис рядом с тем, к кому шёл всю жизнь.

За спиной Макса, у ствола большого кедра, стоял Старик.

Росомаха внимательно точила передние клыки о шершавую кору кедра. Старик ждал своего вожака шестьдесят лет — пришёл в Чащу в тот самый день, когда умер при осаде, и с тех пор жил здесь один, отгоняя от этой поляны всех, кто мог бы её занять. Он берёг место для Макса. А когда дождался, лишь фыркнул что-то в духе:

Сколько тебя можно ждать, двуногий. Ладно, если сильно хочется, можешь побыть на этой полянке.

По ветвям большого кедра прыгало серебристо-мерцающее существо.

Это был Красавчик — но не тот горностай, что убежал через окно. Тот прожил свои полтора года как обычный зверь, встретил самку, оставил после себя выводок и умер в норе, как ему природа и отмерила.

Нет, это была свободная форма Спектра, которая проявилась в Чаще сразу после смерти Макса — древняя сущность, наконец получившая своё собственное тело. Серебристый горностай. Иногда он спускался на плечо Макса и посидев секунду, снова уходил вверх.

Макс поднял правую руку и коротко провёл ей по гриве Афины между ушами.

Тигрица чуть повела ухом, но глаз не открыла — дремала.

Стая была в сборе.

Макс окинул поляну коротким внимательным взглядом.

В глубине леса, за кромкой светового круга, что-то шевельнулось.

Макс почувствовал это. Крупное движение. Три с лишним километра к западу. Большая и тёплая точка. Дичь.

Егерь медленно потянулся к охотничьему луку за спиной.

Афина открыла глаза, Карц у ног