Таверна на прокачку 5 - Олег Валентинович Ковальчук
А потом зашевелились кули.
Первый конвоируемый завозился под одеялом, стащил его с головы, сел — всклокоченный, мятый, моргающий. Огляделся вокруг мутными со сна глазами, явно пытаясь понять, где он и что с ним. Зелье восстановления явно должно было помочь ему поправить содержимое черепа.
Калаган наблюдал за ним вполоборота, с ленцой. Но руку на меч положил.
Взгляд пленника полз по конвою — по воинам, по крупам лошадей, по спине смотрителя и вдруг остановился.
Пленник смотрел на всадника рядом. На Самсона.
Смотрел во все глаза — и глаза эти на просыпающемся лице раскрывались всё шире, шире, шире, а краска сходила со щёк, как вода в песок.
Тот посмотрел в ответ, и улыбка сползла с лица воина.
— К-командир?.. — просипел охотник.
* * *
Двое воинов барона Джозефа вышли исполнять задание.
Сейчас их служба заключалась в том, чтобы неспешно прогуливаться по деревне, изображая праздношатание, и высматривать ту самую девчонку, из-за которой у их милости сплошные неприятности.
— И где эту девку искать? — вполголоса спросил первый, целый, разглядывая улицу из-под руки.
— Так ясно где. В деревне, — резонно ответил второй, шепелявя сквозь свежую дыру в зубах.
— Умный, да? А выглядит она как, помнишь?
Шепелявый наморщил лоб.
— Рыжая вроде… — протянул он неуверенно. — Я на неё, честно сказать, не смотрел. Мне в прошлый раз хватило, поглазел на девку нашего барона. Так его милость меня высечь приказали. С тех пор зарёкся. На чужих девок гляжу исключительно в землю.
— Тьфу ты, вояка… — первый сплюнул. — Ладно. Рыжая так рыжая. Ищем рыжую девку.
Они свернули за угол, к плетню, и тут им повезло. Из-за плетня доносились женские голоса. Воины, не сговариваясь, притормозили и навострили уши.
Неподалёку от таверны Николая встретились две женщины. Одна дородная, румяная, с корзиной. Вторая помоложе, сама тощая, простоволосая, и волосы её горели на утреннем солнце начищенной медью.
Рыжая.
Воины переглянулись. Бабёнка была так себе, но вкусы барона обсуждать было опасно.
— Ты чего это такая счастливая, Марфа? — с подозрением спросила дородная. — Светишься вся, как медовый пряник.
— К жениху своему вот иду, — мечтательно пропела рыжая и повела подбородком в сторону, туда, где над крышами курился дымок Николаевой таверны.
Дородная проследила направление. Прищурилась.
— К какому это… жениху?
— А такому. Издалека пришёл.
— Издалека? — голос дородной набрал грозовой низости. — Это из какого же далека?
— Из-да-ле-ка, — ещё мечтательнее протянула Марфа и зажмурилась, как кошка на солнце.
Дородная засопела. Постояла, наливаясь. И взорвалась:
— Ах ты ж!.. Ты это у меня жениха решила отнять⁈ Моего⁈ Да я тебе сейчас патлы твои рыжие повыдираю!
— Окстись, Глаша! — Марфа отскочила на шаг, выставив ладони. — Сдалось мне твоё! Мне твоего не нужно! Мой сам явился! Вчера вечером! Весь такой утончённый, обходительный… Стихи мне рассказывал. Про очи мои. И про зорьку.
Глафира, уже перехватившая покрепче корзину, для боя, застыла.
— Стихи?.. — переспросила она. Задумалась. Опустила корзину. — Ну да… Мой-то и пары слов связать не может. Как дуб. Хоть и надёжный.
— А мой, как соловей! — Марфа мечтательно прижала руки к груди. — Поёт, поёт… Всю ночь пел. Я и не знала, что про меня столько красивых слов на свете есть. Пойду вот может, ещё споёт…
И бабы, мгновенно помирившись на почве сравнительного жениховедения, зашагали каждая своей дорогой: Глафира к таверне с корзиной, Марфа — лёгкой походкой в сторону озера, сияя и медью волос, и всем лицом.
А за плетнём двое воинов переглянулись.
— Слыхал? — прошептал воин. — Рыжая. К жениху идёт. Издалека который пришёл.
— Так это ж… — шепелявый аж присвистнул. — Это ж она про их милость! Барона-т наш — издалека! Ишь, шустрая: уже барона себе в женихи определила!
— А ведь прав был его милость, — воин покивал с глубокомысленным видом. — Он же говорил: сама пришла, довольная ушла. Вот и выходит, довольная. Жениха в нём увидала. А сама клевету навела, всю деревню взбаламутила. Бабы, они такие: сперва довольная, потом оклеветала, потом снова в женихи записала…
— И чего теперь?
— Чего-чего. Брать надо бабу. Пошла она, гляди, к озеру, а там как раз лесочек. Тихо, безлюдно. Там и потолкуем. Объясним, что к чему и что говорить, когда спросят.
— А ежели орать станет?
— В лесочке-то? — воин усмехнулся. — Пущай орёт. В лесочке оно даже удобнее.
И двое гвардейцев, выждав, двинулись следом за рыжей Марфой, держась шагах в пятнадцати.
Марфа же шла к озеру, напевала себе под нос и не оглядывалась.
* * *
Староста Сергей тем временем шагал к дому племянницы — и накручивал себя с каждым шагом.
— Нет, ну ты подумай, — бубнил он на ходу, обращаясь то ли к Анатолию, шедшему рядом, то ли к мирозданию. — Вся деревня на ушах! Мужики с вилами! Барон! Канцелярия! А она молчит! Внимания ей захотелось! Ей бы слово сказать, язык бы не отвалился! «Ничего не было» три слова! Три! И никакого сраму, никакого скандала…
— Ты только ей это в таком тоне не выдай, — заметил Анатолий. — Девчонку барон за горло брал. Может, случай её и уберёг, а натерпелась-то она по-настоящему.
— Да я что, я ж понимаю… — Сергей вздохнул, сбавив пыл. — Я по-доброму. Зайду, поговорю. Скажу: язык за зубами держи, дурёха, а дальше взрослые разберутся. Ну и спрошу… — он засопел, — спрошу всё-таки: чего ж ты, милая, правду-то нам не сказала? Мы ж тут все чуть с ума не…
Они подошли к дому. Сергей толкнул калитку, взошёл на крыльцо, постучал.
Тишина.
Постучал еще, настойчивее.
— Мариса! Отвори! Это дядька!
Ни шороха. Сергей подёргал дверь — не заперто. Заглянул внутрь, прошёлся по горнице, выглянул на зады.
Пусто. Лежанка смята, на столе недоеденная краюха, у порога материны башмаки. Самой Марисы не было.
— И где её носит, дурёху эту⁈ — Сергей выкатился на крыльцо, багровея. — Елена ей ясно сказала: сиди дома, носа не высовывай! Ясным языком! Так нет же упорхнула за новыми приключениями на свой зад! Вот же ж порода… Вот же ж наказание на мою голову!..
— Мать где? — спросил Анатолий, оглядывая двор.
