Возвращение Красной Звезды - Алексей Викторович Вязовский

про забитый людьми аэропорт, про спящих прямо на полу пассажиров, про то, как трижды объявляли посадку и трижды отменяли, как добрый господин Тагути прислал за ней человека и устроил в гостиницу, и как ей было неловко принимать столько заботы. Потом спрашивает про гастроли, мы обсуждаем концерты, последние новости. Говорит она оживлённо, мне в угоду, а голос всё равно слабый, и к концу пути совсем сходит на шёпот, и она замолкает, опустив голову мне на плечо. Задремала.

Отель. Ночной портье, пустой холл, лифт. Мизуки идёт сама, отказываясь от помощи, только в номере, едва переступив порог, выдыхает, будто скинула с плеч тяжесть.

— Какой красивый номер… — произносит она и проводит ладонью по спинке кресла. — Президентский? Я приму душ, ладно? Я вся… с дороги.

— Конечно. Полотенца на полке, халат там же. Не торопись.

Она благодарно кивает, берёт свою сумочку и скрывается в ванной. Шумит вода.

А я не могу усидеть в этих стенах. Выхожу в коридор — тихий, застеленный толстым ковром, поглощающим звуки. У окна в дальнем конце маячат две фигуры: Сергей Сергеевич и один из моих охранников — Андреем. Курят прямо в коридоре, в приоткрытую форточку, переговариваются вполголоса. При моём появлении охранник коротко кивает и тактично отходит к лифтам, оставляя нас вдвоём.

Сергей Сергеевич не спешит. Глядит в чёрное окно, на россыпь огней внизу, потом всё же поворачивается.

— Виктор. — Когда он называет меня по полному имени и без своих обычных подначек, это всегда к серьёзному разговору. — Ты ведь понимаешь, что я докладываю о тебе каждый день? Шифровками. Так положено, и я не вправе ничего пропускать.

— Понимаю. — Я тяжело вздыхаю, прислоняюсь плечом к стене. — Докладывай всё как есть. У меня контракт с SONY, у нас открытие их флагманского магазина в Нью-Йорке, я обязан там быть. Это работа. Мизуки тоже вовлечена, скажем так, в процесс.

— Шито белыми нитками

— Пусть так. Приличия соблюдены.

— Стоит «протечь» где-нибудь у портье… Дальше газеты, папарацци.

— Мы для Мизуки сняли отдельный номер.

— Обслуживающий персонал все видит! Консьержки, горничные… Да тот же Жан-Клод. Ты в нем уверен на 100%?

— Что мне делать? Я сейчас не могу оставить ее одну!

Сергей Сергеевич тяжело вздыхает.

— Иди уже к ней. Намаялась твоя японочка, сразу видно. И ты иди, не маячь в коридоре. Утро вечера мудренее.

Я благодарно хлопаю его по плечу и возвращаюсь к себе.

Вода в ванной давно не шумит. В номере приглушённый свет — горит только ночник у кровати. А на кровати, поверх покрывала, свернувшись калачиком в гостиничном халате, не дождавшись меня, спит Мизуки. Влажные тёмные волосы рассыпались по подушке. Она так и не легла под одеяло — видно, опустилась на минутку и провалилась в сон, едва коснувшись головой подушки.

Я подхожу тихо, опускаюсь на корточки рядом. И смотрю.

В Токио я любовался ею спящей — думал, на это можно глядеть часами, что юных японок учили спать красиво. Сейчас я гляжу — и сердце сжимает чем-то тяжёлым, тёмным. Лицо у неё во сне совсем детское и совсем измученное. Скулы заострились так, что кожа кажется натянутой. Тени под глазами в полумраке отливают синевой. Запахнувшийся халат обрисовывает фигуру — и фигура эта тоньше, суше, чем была летом. Там, где должна была наметиться новая, бережно растущая округлость, под мягкой тканью — почти ничего.

Я осторожно беру с кресла плед и укрываю её, стараясь не разбудить. Она вздыхает во сне, что-то тихо бормочет по-японски и подтягивает колени ещё ближе к груди.

«Витя, мы, наверное, угодили чем-то богам», — говорила она тогда, в Токио, засыпая у меня на плече. «Иначе зачем они дали нам столько счастья?»

Я сижу на полу рядом с её кроватью, в чужом ночном отеле, за океаном от дома, и смотрю на спящую женщину, которая прилетела ко мне черезвсе тайфуы, просто повидаться — и которой, кажется, очень плохо.

И впервые за долгое время я не знаю, что делать.

* * *

Я не знаю, сколько просидел так, на полу, привалившись затылком к краю кровати. Должно быть, задремал прямо там, потому что очнулся от того, что Мизуки застонала.

Тихо, сквозь сон — а потом резко, коротко, на вдохе, будто её ударили под рёбра. Я вскинулся. В номере серый предрассветный сумрак, горит ночник. Мизуки лежит, подтянув колени к животу, и лицо у неё стало белым, как наволочка, — белее, чем вчера, белее, чем вообще бывает у живых.

— Витья… — шепчет она и пытается улыбнуться, и от этой её попытки улыбнуться мне становится по-настоящему страшно. — Кажется… что-то не так.

Я откидываю плед — и вижу. На светлом гостиничном халате, на простыне под ней расплывается тёмное пятно. Кровь.

Дальше я действовал, кажется, не думая совсем — будто кто-то другой во мне взял управление. Рванул дверь, крикнул в коридор. Андрей подскочил от лифтов в одну секунду. Я только и смог выдавить: «Скорую. Немедленно. Кровотечение». Андрей не раздумывая вошел в номер, посмотрел на Мизуки. Поднял трубку телефона, переговорил коротко с консьержем.

— Сейчас вызовут.

Я вернулся к японке. Опустился на колени у кровати, взял её холодную влажную руку в свои.

— Мизуки, я здесь. Слышишь? Я рядом. Сейчас приедут врачи, всё будет хорошо.

— Мне страшно, — выдохнула она. — Витья, ребёнок…

— Тихо. Не думай об этом сейчас. Думай обо мне. Смотри на меня. — Я держал её лицо в ладонях, гладил большими пальцами скулы, лоб, как будто этим можно было удержать в ней жизнь. — Я тебя никуда не отпущу, слышишь? Никуда.

Она кивала, не сводя с меня глаз, и в этих глазах было столько доверия, что у меня горло перехватывало. Скорая приехала мгновенно — госпиталь Lenox Hill был в нескольких кварталах. Парамедики в синем, носилки, капельница, команды, незнакомые слова. Её переложили, накрыли, что-то затараторили — про давление, про объём кровопотери, я разбирал одно слово из трёх.Разбуженный Андреем Сергей Сергеевич попытался было встать у меня на пути — «Виктор, нельзя, протокол, ты на виду», — но я так на него посмотрел, что он молча отступил. Только бросил охране пару слов и сам полез в машину следом.

В фургоне скорой было тесно, всё трясёт, мигает красным. Я сидел, зажатый у стенки, и держал Мизуки за руку — единственное, что мне позволили.