Еще один шанс - Роман Фабров
Соня хотела улыбнуться, но взгляд оставался задумчивым. Автобус катил по улицам только просыпающегося города. За окном поплыли старинные здания с лепниной, яркие клумбы, первые трамваи и спешащие на работу прохожие. Утренний воздух, проникавший через приоткрытую створку, пах свежестью и едва уловимым ароматом цветущих лип.
Вера Андреевна, сидевшая впереди, обернулась и громко, перекрывая гул мотора, заговорила:
— В Казани, девочки, зритель особый. Любят тут классику, но ждут от неё чего‑то своего, родного. Помню, лет пять назад мы тут играли «Горе от ума» — не поверите, половина зала цитировала реплики раньше нас! А после спектакля подошёл старик, бывший учитель литературы, и целый час разбирал с нашим режиссёром тонкости грибоедовского языка…
Лиза прыснула в ладошку, а Соня с интересом прислушалась.
— А ещё, девочки, — продолжила Вера Андреевна, — здесь обожают неожиданные повороты. Если в сцене есть хоть намёк на шутку — отреагируют живо. Не бойтесь импровизировать, но, понятное дело, в меру.
Автобус свернул на широкую улицу, и перед артистами открылся великолепный вид на набережную с кремлёвским силуэтом вдали. Соня наконец почувствовала, как в душе зарождается новое ощущение — смесь волнения и любопытства перед неизвестностью. Она незаметно сжала в кармане монету в пятнадцать копеек — словно талисман, напоминание о Москве, — и впервые за это утро искренне улыбнулась.
Глава 23 + Эпилог
Заселение в гостиницу прошло на удивление гладко: Соне и Лизе выделили уютный номер на двоих. Комнатушка оказалась небольшой, но чистой и светлой. Две узкие кровати с пружинными матрасами, застеленные казённым бельём, стояли порознь, разделённые прикроватной тумбочкой. Между ними на стене висел ковёр с геометрическим узором — обязательный атрибут любой уважающей себя советской гостиницы. У окна — круглый стол, накрытый вышитой скатертью, и два деревянных стула. На окне — ситцевые занавески в мелкий цветочек, слегка выгоревшие на солнце. В углу — старенький платяной шкаф с зеркальной дверцей. На столе — стаканы и графин с водой. Удобства, как полагается, находились в конце коридора, слева по этажу. Никакого телевизора, разумеется, не было, да и радиоприёмника — тоже.
И вот потянулись насыщенные гастрольные будни. Первый спектакль прошёл уже через пару дней. Местная театральная публика принимала московскую труппу с невероятной теплотой — аплодисменты после каждого выхода на сцену долго не смолкали, а зал буквально каждый вечер был забит до отказа.
В свободное от репетиций и прочих театральных хлопот время Соня умудрилась дважды успешно дозвониться в Москву с центрального переговорного пункта, что находился на улице Ленина. Вдоволь наговорившись и с Сергеем, и с Марией Ивановной, девушка возвращалась в гостиницу окрылённой. Эти душевные разговоры сквозь треск телефонных проводов дарили ей колоссальную зарядку.
И вот наконец казанская часть гастролей подошла к своему финалу. Сегодня отгремел последний показ, а завтра днём труппа уже должна была паковать чемоданы для отправки в следующий город. Соня решила напоследок набрать Сергею, чтобы поделиться свежими новостями и, само собой, сообщить, какой пункт будет следующим в их маршруте.
В просторном зале Главпочтамта Соня заполнила на стойке узкий бумажный бланк, оплатила кассиру четыре минуты межгорода и присела на жёсткий деревянный стул. Прижав к груди сумочку, она замерла в ожидании: вот-вот над головой зашипит динамик, и строгий голос телефонистки вызовет её в одну из деревянных кабинок с застеклёнными дверцами.
Через несколько минут со щелчком ожил динамик. Металлический голос эхом произнёс: «Москва, шестая кабинка! Бравицкая!»
Соня вскочила с места, вошла внутрь и сняла с рычага тяжёлую чёрную трубку. Из мембраны сквозь треск проводов донёсся странный, какой‑то смущённый голос Евгении Михайловны. Услышав Сонечкино приветствие, соседка Сергея заговорила как-то неуверенно, сбиваясь и путаясь в словах, а потом принялась что‑то долго и сбивчиво объяснять. Девушка сильнее сжала трубку, чувствуя, как внутри неё зарождается нехорошая тревога.
— Евгения Михайловна, умоляю, не тяните. Да что случилось-то? — оборвала она её, чувствуя как накатывает паника.
Наконец Евгения Михайловна собралась с духом, набрав полную грудь воздуха, будто решаясь — говорить ей или нет, — и выложила страшную правду:
— Сергей попал в тяжёлую аварию. Его «Волга» разбита вдребезги, а сам он сейчас в реанимации. Мария Ивановна, которая чуть инфаркт не схватила от этого известия, дежурит там, в больничном коридоре, и ни на шаг не отходит от сына.
От таких новостей у Сони внутри всё похолодело. Гудки отбоя прозвучали в трубке словно удары обухом по голове, а стены телефонной будки будто поплыли. Москва, ещё секунду назад казавшаяся такой близкой и желанной, вдруг отдалилась на тысячи недосягаемых километров, оставив Соню наедине с этой леденящей душу новостью.
Она продолжала стоять, словно оглушённая, прижавшись лбом к застеклённой двери кабинки. Сергей там умирает, а она здесь, на гастролях в Казани, изображает чужие страдания в «Бесприданнице»…
Софья не помнила, как выбежала на улицу Ленина, как поймала такси и доехала до гостиницы. В голове стучала единственная мысль: ей нужно в Москву. Немедленно. Любой ценой.
Сейчас она была готова на любой отчаянный шаг. Прямо в плаще она ворвалась на второй этаж гостиницы и пошла прямиком к номеру художественного руководителя. Руки дрожали, но она трижды твёрдо постучала в дверь.
— Войдите, — донёсся глубокий баритон Михаила Ивановича.
Худрук сидел за круглым столом в глубоком кресле, просматривая газеты. За его спиной, как обычно, угодливо маячил подобострастный Олег. Увидев бледную, растрёпанную Соню с диким взглядом, Михаил Иванович удивлённо приподнял густые седые брови и отложил очки.
— Софья? Что с вами, деточка? На вас лица нет, — искренне встревожился он и привстал из кресла.
— Михаил Иванович… отпустите меня, — её голос сорвался на звенящий, отчаянный шёпот. — Мне очень надо! — Она шагнула к столу, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. — Снимите меня, пожалуйста, с гастролей. Мне срочно нужно вернуться в Москву. Прямо сегодня. На первом же поезде.
Олег за спиной худрука аж подпрыгнул на месте, едва не опрокинув стопку газет:
— Бравицкая, да вы с ума сошли?! Какая к черту Москва?! Завтра днём мы выезжаем в следующий город! У нас же билеты проданы на месяц вперёд! На вас завязана вся «Бесприданница», вы же прима! Худсовет… министерство… КГБ, в конце концов, не утвердит смену актёра! Это же срыв гастролей государственного значения! Вы себе карьеру ломаете — раз и навсегда! Ваше имя из всех афиш вычеркнут, вас со
