Таксист из Forbes 3 - Ник Тарасов
— Домой едете? — спросил я ровно. Не лез, просто — чтоб человек заговорил, если хочется.
— Можно и так сказать, — она слегка дёрнулась. Не сильно, но заметно. — Восемь лет не была.
— Долго.
— Да.
Помолчала. Я не давил.
— Я в Краснодаре жила, — сказала она вдруг. Голос ровный, но в нём что-то надтреснутое. — Уехала после… после одного разговора. С матерью. Мы тогда так… — она запнулась. — Я ей таких слов наговорила, что до сих пор по ночам прокручиваю. И она мне.
Я молчал.
— А сейчас она слегла. Соседка позвонила. Мама сама — нет. Соседка.
Привкус во рту усилился. Через закрытое пространство гнало её состояние мне прямо в нёбо.
— Как вас зовут? — спросил я.
— Меня?
— Угу.
— Лена.
— Лена, я Гена.
Она кивнула в зеркало. Маленький такой кивок, без улыбки.
Прошли километров пятнадцать. Она снова заговорила — сама, я не тянул.
— Я там… в Краснодаре. Замуж вышла через год. Думала — ну вот, своя жизнь. — Она усмехнулась. Усмешка у неё вышла кривая, ушла куда-то в сторону. — Своя жизнь. Он пил. Я терпела. Потом узнала, что у него… ну, есть вторая. С ребёнком. А я как раз… — она замолчала.
Я держал руль. Не перебивал.
— А я как раз была беременна. И я… я не оставила. — Это она сказала в окно, не мне. — Решила, что одна не вытяну. Денег нет, работы нормальной нет, мать далеко. И сделала.
В зеркале я увидел, как у неё дёрнулись плечи. Один раз. Она тут же зажала рукой рот, отвернулась сильнее.
— Извините.
— Да чего извиняться.
— Я матери ничего не сказала тогда. Ни про мужа, ни про… это. Я ей вообще ничего не говорила восемь лет. Деньги долбаные занимала у всех подряд. Отдавала с зарплаты по копейке.
Я кашлянул.
— А мама? — спросил я. — Что соседка сказала?
— Инсульт. Не первый, оказывается. Был ещё один, года два назад. Я не знала. Соседка только сейчас рассказала — «Лен, ты бы приехала, мать-то совсем плоха». А я… я даже не знала про первый.
Замолчала. Я тоже молчал.
Дорога делала плавный поворот. Я сбросил до восьмидесяти.
— Я ей даже на день рождения не звонила. — Голос стал тише. — Я ей вообще не звонила. Восемь лет. Думала… думала, она трубку не возьмёт. После всего, что я тогда наговорила. А оказывается — взяла бы. Соседка сказала, мама мой номер наизусть знала. Но не звонила. И всё ждала.
Я молчал.
Что тут скажешь. У меня самого в горле комок — откуда он там взялся, я разбираться не стал.
Километров за десять до Пущина она перестала говорить. Просто сидела и смотрела в окно. Бурая муть стала плотнее. Чёрное у основания — тоже. Привкус во рту стал усиливаться.
В голове крутилось разное. Бабушка моя в Дубках. Зинаида Павловна. Я ведь тоже в той, прежней жизни не каждый месяц звонил. А она ждала. Каждый раз.
Я моргнул. Вернулся на дорогу.
— Гена, — сказала она вдруг. — Гена, остановите.
— Тошнит?
— Нет. Развернитесь. Пожалуйста.
Я в зеркало. Она прижимала ладонь ко рту. Глаза мокрые, но это не от тошноты — другое.
Включил аварийку, прижался к обочине. Заглушил.
— Лена.
— Я не могу. — Сказала это в ладонь. — Не сегодня. Поедемте в гостиницу. Я завтра. Я завтра соберусь и пешком дойду. Не могу сегодня, не могу её видеть, не могу…
Замолчала, потому что дыхание сорвалось.
Я сидел, держал руки на руле. И думал — а кто я такой, блин, чтоб ей что-то говорить? Таксист. Мужик в куртке. Она меня пол часа как знает. Поэтому и выговорилась.
А потом подумал — ну а кто, если не я. Других тут нет.
Я обернулся. Не через зеркало — по-настоящему, повернулся всем корпусом, насколько позволяли ремень и поясница Гены, которая на такие повороты реагирует обиженно.
— Лена. Послушайте.
Она замотала головой.
— Послушайте. Я ничего вам не навязываю. Скажете — развернусь и отвезу в гостиницу или куда захотите. Только послушайте сначала.
Она замерла. Ладонь от рта не убрала.
— Вы сейчас боитесь не того, что мама вам скажет. Слова — это ерунда. Вы боитесь её глаз. Что она на вас посмотрит, и вы в её глазах увидите себя. Ту самую, которую сами в себе восемь лет ненавидите.
У неё дрогнули пальцы у рта.
— Только мама — она не зеркало, Лена. Она вас всю вашу жизнь любила. И эти восемь лет — тоже. Молча. Каждый день. Соседка же сказала — номер наизусть знает. Это что значит? Это значит, что она вас ждет, она вас не вычеркнула. Ни на день.
Я перевёл дух.
— Развернётесь сейчас — себя потом не простите. И её вы лишите последнего шанса сказать вам то, что у неё восемь лет копилось. А оно копилось.
Она смотрела на меня. Глаза мокрые, а взгляд застрял где-то у моего подбородка.
— Идите. Пусть будет страшно. К утру отпустит. А несказанное — оно не проходит. Оно ляжет камнем, и вы его всю жизнь таскать будете. Я знаю, что говорю.
Последнее зря добавил, наверное. Но вышло как вышло.
Она опустила ладонь. Медленно. Посмотрела куда-то мимо меня, в лобовуху.
— Я плохая дочь, — сказала тихо.
— Лена, плохая дочь не едет через полстраны к матери, которой стало хуже. Плохая дочь спит. А даже если и плохая, то именно сейчас вы можете всё исправить. Понятно?
Она моргнула.
Чёрное у основания — никуда не ушло. Я его всё ещё видел. Но сверху, поверх него, проступил тоненький светлый прожилок. Не голубой, не синий. Серый, что ли. Цвет рассвета, когда ещё ничего не понятно, но уже не ночь.
Привкус во рту чуть отпустил.
Она вытерла лицо рукавом куртки. Не платком — рукавом, как девчонка маленькая.
— Поехали, — сказала.
— Точно?
— Поехали, Гена. А то я сейчас опять…
Я кивнул. Завёл. Снял с аварийки, включил поворотник и тронулся.
До Лесной четырнадцать оставалось минут семь. Никто из нас не говорил. Я разок включил печку погорячее — у неё руки тряслись, я в зеркале видел.
Частный сектор в Пущине — обычный. Покосившиеся заборы, где-то новые, где-то ещё с восьмидесятых. Фонарей мало.
Четырнадцатый дом — зелёный забор, калитка приоткрыта.
Остановился. Заглушил.
Лена сидела сзади и не двигалась. Смотрела на этот жёлтый прямоугольник.
— Ну что. Приехали.
Она кивнула. Не двигаясь.
Я подождал.
Потом она зашевелилась. Полезла в сумку — трясущимися пальцами, не попадая в молнию с первого раза. Достала кошелёк. Облезлый, детский почти,
