Лекарь Фамильяров. Том 6 - Александр Лиманский

в два улыбающихся лица через дорогу, понимая с полной, хирургической ясностью. Эти двое уже придумали, что они сделают дальше.

И это будет что-то по-настоящему подлое.

Глава 18

До дома я дошёл на остатках адреналина и упрямстве. Тело требовало горизонтали ещё со стола, на котором лежал мангуст, но в крови гулял тот особый послеоперационный коктейль, который не даёт уснуть победителю: смесь усталости, выгоревшей дотла тревоги и тихого торжества. Правая ладонь под повязкой пульсировала в такт шагам.

Двор встретил меня темнотой. Окна горели вразнобой, где-то наверху работал телевизор, у подъезда в этот час было пусто, и поэтому фигуру под козырьком я разглядел сразу.

Олеся.

Она стояла в тени, обхватив себя руками поверх тонкой куртки, и переминалась с ноги на ногу. То ли от холода, то ли от чего-то ещё. Увидев меня, она не двинулась навстречу, только подняла голову, фонарь со двора выхватил её лицо, серые глаза смотрели на меня так, как смотрят на того, кого мысленно уже похоронили и вдруг получили обратно.

— Ты чего тут стоишь? — я ускорил шаг. — Холодно же. Давно ждёшь?

— Минут двадцать, — в ее голосе я слышал натяг. — Не хотела наверх. Мне надо было… — она не договорила, шагнула ко мне, взяла за руку. Не за больную правую, за левую, будто знала. Сжала пальцы так крепко, что я почувствовал, как у неё подрагивают свои. — Я смотрела стрим, Миш. Весь. На кухне у Марины. Мы там встали все, посудомойка, Марина с половником, уставились в мой телефон и стоим. А потом этот писк. Ровный такой. И на экране линия прямая.

— Олесь…

— Я думала, всё. — Она смотрела мне в лицо, ее глаза блестели в темноте. — Я думала, зверь умер прямо при всех, в твоём эфире, и что с тобой теперь будет. А ты снял перчатку и полез туда рукой. Голой рукой, Миш. Я не знаю, что ты там делал, я в этом не понимаю, но я видела твоё лицо. Ты был совершенно спокойный. Как будто там у тебя потекший кран, а не живое сердце. Ты удивительный. Ты герой.

Внутренний профессор поморщился от слова «герой». За опыт практики я усвоил твёрдо, героизм у операционного стола, это обычно чья-то ошибка, которую кто-то другой исправляет ценой большего риска, чем следовало. Сегодняшний цирк с голой рукой был именно таким красивым выходом из положения, в которое в нормальной операционной я бы не попал, потому что там был бы резервный контур и реаниматолог.

— Это работа, Олесь. Обычная физиология Ядра. Фибрилляция, прямая стимуляция, ничего героического. Такое делают в госпитале и не выкладывают в стрим.

— Не ври мне. — Она сказала это без злости, почти нежно. — Я официанткой пять лет проработала, фальшь за версту чую. Ты сейчас говоришь «обычная работа», а у самого глаза другое говорят. Тебе самому страшно было.

Тут она была права, спорить я не стал. Лиса. Серые глаза видели меня насквозь, как эфирограф видит каналы, и врать им было так же глупо, как врать прибору.

— Было, — признал я. — Несколько минут было по-настоящему страшно. Потом руки вспомнили, что делать, и страх отключился.

— Вот, — она кивнула, будто я подтвердил что-то важное. — Вот за это.

Что за «это», она не уточнила. Просто стояла, держала меня за руку и смотрела, и от неё, продрогшей на дворовом ветру, шло такое тепло, какого не давал ни один обогреватель.

В подъезде было темно, лампочка на площадке между этажами опять перегорела. Я шёл следом за Олесей, смотрел на её затылок и чувствовал, как тот самый послеоперационный коктейль в крови меняет состав, тревога выгорела окончательно, усталость отступила на второй план, и её место заняло что-то простое и настойчивое, чему тело радовалось куда откровеннее, чем согласовывал с ним рассудок.

Перед дверью квартиры мы остановились. Олеся достала из кармана ключи, на ощупь нашла нужный и вдруг замерла, не вставив его в замок. Постояла спиной ко мне и повернулась.

В тусклом свете, падавшем из окна на лестничной клетки, её лицо придвинулось, и она меня поцеловала.

Этот поцелуй не был похож на утренний. Утром, перед её первой сменой у плиты, всё было сонным и домашним. Сейчас от домашнего не осталось следа, поцелуй был резким, почти жадным, и я понял его без объяснений. Так целуют от пережитого страха, когда тот, кого мысленно потерял, оказывается живым, тёплым и в пределах руки. Облегчение, обрушившееся в желание.

Я ответил мгновенно. Какая там физиология Ядра, когда собственная физиология взяла своё с напором, которому я в прошлой жизни давно перестал удивляться, а в этой ещё не привык. Ключи звякнули о пол. Я нашёл замок вслепую, локтем толкнул дверь, и мы ввалились в тёмную прихожую, не разрывая поцелуя, налетев на что-то в темноте.

Дверь захлопнулась за спиной сама. Я стягивал с Олеси куртку, она с меня, мы оба путались в рукавах и ради этого не размыкали губ, куртки в итоге сползли на пол сами, по дороге сбив с вешалки чей-то зонт, в темноте грохнуло пластиком, что-то покатилось по полу. Плевать. Я прижал Олесю спиной к стене, рядом со шкафом, стена отозвалась тихим стуком вешалок, её ладони легли мне на грудь, под расстёгнутый ворот, горячие даже после улицы.

— Кхм. Кхм-кхм.

Звук пришёл из глубины коридора, громкий, отчётливый и до того многозначительный, что протрезвил быстрее ведра ледяной воды.

Мы отшатнулись друг от друга так, будто стену между нами внезапно пустили под ток. Щёлкнул выключатель. Прихожую залило жёлтым светом сорокаваттной лампочки, безжалостным, как лампа на допросе.

В конце коридора, у двери своей комнаты, стоял Кирилл.

Стоял основательно, перегородив проход всем своим добродушным телосложением, которое в этот конкретный момент добродушным не выглядело совершенно. Руки скрещены на груди. Брови сведены. Лицо, обычно открытое и понятное, сейчас не читалось вовсе, ни гнева, ни смущения. Просто брат, заставший сестру в прихожей в обстоятельствах, не требующих расшифровки.

Олеся издала звук, средний между писком и выдохом. Я увидел, как краска заливает ей шею, лоб, как она цветом догоняет красные маки на обоях за спиной и почти сливается с ними.

Она дёрнула вниз задравшуюся футболку, схватилась за волосы, уронила руки, не зная, куда их деть. Взрослая самостоятельная женщина и в одну секунду девочка-старшеклассница, пойманная строгим отцом на пороге после дискотеки.

Я школьником не был очень давно.

Точнее, не был им две жизни. И пока в Олесе бушевал подростковый пожар, во мне спокойно, без