Дотянуться до легенды - lanpirot
Старик всё так же сидел на полу, поджав под себя одну ногу — вторую он держал странно вытянутой и скрюченной. Похоже на старую травму или ранение. Одежда — чистая, но весьма залатанная рубаха на выпуск, поверх которой была накинута облезлая меховая безрукавка, темные портки и старые стоптанные сапоги со сморщенными голенищами. Волосы седые, редкие, сквозь которые просвечивала розовая лысина. Лицо — обветренное, кирпично-красного цвета, нос картофелиной с синими прожилками.
— Ты кто такой? — спросил я.
Старик раскрыл было рот, но я прижал указательный палец к своим губам:
— Только тихо, старый! Кто ты? – повторил я свой вопрос. – И где я?
Он сглотнул, кивнул, и я убрал руку.
— Я-то хто? – переспросил старик, мелко тряся головой. - Я-то, соколик, дед Трофим, — зашептал он, оглядываясь на дверь, словно боясь, что кто-то его услышит. — А ты... ты это, сынок, в бане. У меня в бане. Я тебя... – старик отчего-то замялся. — Я, ить, тебя здесь обмывал, - наконец произнёс он. - Мёртвого…
— Мёртвого? — Я нахмурился. — Как мёртвого? Я же живой… кажись…
Старик бодро перекрестился ещё раз, и меня, заодно, тоже осенил крестным знамением.
— Когда тебя ерманцы притащили, ты мертвее мёртвого был. Уж мне-то в своё время повоевать пришлось. И с ерманцем в Империлистическую, и потом – в Гражданскую… где ногу-то мою тю-тю… Точно не жилец ты был - у меня глаз-алмаз. Да и остыл уже мальца… Приказали, ироды, обмыть тебя, соколик, и могилу вырыть. Вот я тебя, значит, в баню-то и принёс, обмыть-одеть... Шоб на тот свет хотя бы в чистом исподнем ушёл… А ты... ты чего-то воскреснуть вдруг решил... – Нервно всплеснул руками старый, как будто я его в этом обвинял.
— Подожди, дед Трофим, какие ерманцы? – уточнил я у старика. — И вообще, год какой на дворе? Месяц?
— Так знамо какой – средина июля сорок первого, - произнёс старик. – Фриц, почитай, ужо почти месяц нашу землю топчет!
Я пораженно замер. Сорок первый? Июль? Это как же меня сюда занесло? Или… Я поднял руки к лицу и с изумлением уставился на них - руки были не мои. Эти, «новые», куда уже моих широких «лопат» и явно моложе. Пальцы длиннее, кожа светлая, почти белая, но местами покрыта тёмными пятнами — въелась какая-то гарь.
На тыльной стороне правой руки — большая родинка, которой я никогда не видел. Ногти обкусанные, неровные, под ними — чёрная грязь. Я дрогнувшей рукой провёл рукой по лицу - тоже не моё. Подбородок — острый, скулы — не торчат. Нос — прямой, тонкий, в отличие от моей мясистой «картошки».
Я опустил голову и посмотрел на себя. Тело, которое старик уже раздел — тоже не моё. Худое, жилистое, с выпирающими рёбрами и впалым животом. С ногами та же петрушка – не мои, и всё тут! Значит, я и правда... умер? А затем попал в чужое тело, да еще и в лето сорок первого? По всему выходило, что всё именно так.
Я уставился на старика.
— А я кто, дед? — спросил я, теперь внимательно прислушиваясь к звукам своего голоса, прозвучавшего чуждо и высоко, с несвойственной мне хрипотцой.
Дед Трофим снова перекрестился:
— А ты ничего не помнишь, сынок?
— Даже имени своего не помню, отец, - признался я. – И как сюда попал, и что вообще происходит? В голове совсем пусто…
— И что ерманец опять на нас напал тоже? – ахнул дедок.
— Совсем ничего… - виновато развёл я руками.
И дед Трофим поведал мне, как всё произошло. Что война началась двадцать второго июня — это я и без него знал. Кстати, такие моменты, не касающиеся меня лично, легко всплывали в памяти, словно никакой амнезии у меня не было. И как наши отступали – тоже знал. Поэтому и слушал вполуха.
А вот из рассказа старика о сегодняшних событиях, в которых я (а вернее тот красноармеец, в тело которого я вселился) был непосредственным участником, старался ни слова не упустить. К слову, находился я в Белорусской ССР, в деревне Сокольничи, что рядом с городом Кричев. До него отсюда рукой подать.
Сегодня фашистская танковая колонна пыталась пройти по мосту через речку Добрость, чтобы сходу взять город – крупнейший местный транспортный узел. Именно в Кричеве сходились железнодорожные линии, ведущие на Оршу, Могилев, Рославль и Унечу. Контроль над ним открывал немцам прямую дорогу для снабжения всей группы армий «Центр» по железной дороге.
И тут, неожиданно для фрицев, один-единственный артиллерист из одной--единственной маленькой пушки-сорокапятки, замаскированной во ржи, остановил всю колонну. Подбил головной танк, создав пробку на мосту, потом замыкающий – поймав всю колонну в капкан.
Целых два с половиной часа он сдерживал немцев в одиночку! Фрицы думали, что там спрятана целая батарея. Палили из всех пушек и миномётов – перепахали взрывами всё поле. А этот боец, прежде, чем погибнуть, сумел одиннадцать танков подбить и семь танкеток поменьше! А супостатов, как поведал мне дед, так чуть не с полсотни полегло в том бою.
И пока немцы пытались растащить пробку на мосту, их главный распорядился похоронить героя (то есть уже меня, перенёсшегося неведомым образом в его тело) со всеми военными почестями. Как раз его-то речь я уже слышал. Вот дед Трофим и принёс меня в баню — обмыть и переодеть в чистое перед погостом. А я — возьми и оживи против всех законов природы.
Я слушал деда, кивал, стараясь вникнуть во все детали — а старый всё время на меня косился. Сначала я думал, что старикан просто не может отойти от шока - но нет - дед Трофим всё чаще замолкал на полуслове, всё пристальнее меня разглядывая, буквально тараща свои подслеповатые глаза.
— Что ты на меня так смотришь, отец родной? — Не выдержал я наконец. — На мне узоров нету, и цветы не растут! – Выпрыгнула вдруг из памяти до боли знакомая цитата из «Ивана Васильевича», пришедшаяся как нельзя к месту. – Ты на мне дыру протрёшь.
Дед даже подпрыгнул на месте, словно я его укусил, а затем подскочил
