Дипломат. Игры компромиссов - 1 - Владимир Неровитов

но у нас в стране появился удивительный молодой модельер. Слава Зайцев! Кстати, в Европе его уже называют «Красным Диором».

— Альбина, но вы ведь выбрали французского Диора⁈ — не сдавался посол.

— Я бы выбрала Зайцева, но в Бонне пока нет бутика советского платья.

— Так, может, стоит исправить это досадное упущение? — подзадорил ее Сованьярг. — Новая политика открывает все двери перед СССР. Пользуйтесь моментом, пока он есть.

— Спасибо за совет! Я поговорю с мужем о том, как это лучше сделать. Вы поддержите нас, если мы захотим привести коллекцию Зайцева в Париж?

— Конечно, особенно, если ваш муж и ваш отец не станут возражать, — ответил он, открыто намекая на свой интерес к связям с советским замминистра.

До Стрельца донесся знакомый голос. Он прислушался. Советник-посланник Ледников вовсю обхаживал американского посла Мартина Хилленбранда. К сожалению, он застал только часть беседы, но и пары фраз ему показалось достаточно, чтобы сделать вывод: Юрий Антонович играет в какую-то свою игру.

— Господин Хилленбрандт, вы себе даже не представляете, какие возможности таит в себе сделка «газ в обмен на трубы».

— Господин Ледников, может быть вы приоткроете мне завесу тайны? — спросил американец.

— Только в рамках дозволенного. Но, поверьте мне, через пару лет Германия начнет устанавливать правила в Европе.

— А вам бы этого не хотелось?

— Мне кажется, этот вопрос не зависит от моих желаний. Но это несправедливо, с моей точки зрения, — ответил Ледников.

— Неужели все так плохо?

— Для кого как!

Дослушать до конца этот диалог ему не удалось. Ганс Вульке отвлек внимание советника. Рыжий немец держал в руках стопку холодной русской водки и увесистый бутерброд с черной икрой.

— Советник, я всегда знал, что ваши приемы — это что-то. Но сегодня вы превзошли сами себя. Что ни попробуешь, хочется провести остаток жизни рядом с этими великолепными столами.

— Даже так? — Стрелец искренне рассмеялся. — Если бы в жизни все было так просто… Рад вас видеть, Ганс.

— Я бы сказал, слишком роскошно. Мы в ГДР даже испытываем легкое чувство ревности, — Ганс Вульке понизил голос.

— Коллега, скажу вам откровенно, бутербродом с икрой «железный занавес» не перешибешь, так что ваши товарищи в Берлине могут спать спокойно.

— Любите вы поддеть!

— Так ведь не на ровном месте! Поймите, нам с вами нечего делить! Представляете, как обрадуются наши идеологические противники, если им удастся превратить соцлагерь в банку с пауками, — Стрелец остановил официанта и взял бокал шампанского. — Prost!

— На здоровье! — ответил Вульке и разом осушил рюмку.

— Простите, должен откланяться!

Стрелец приблизился к сэру Николасу Хендерсону. Британский дипломат в компании Серафимы Павловны наслаждался игрой советских музыкантов.

— Господин посол, Серафима Павловна, позвольте составить вам компанию? — церемонно осведомился Стрелец.

— Ах, конечно! Все-таки Ойстрах великолепен! — ответила Царева.

— Не могу не согласится. Даже годы бед и страданий не смогли нанести ущерб великой русской культуре, — произнес Хендерсон.

— Наша история, безусловно, не простая, но она не состоит исключительно из бед и страданий, — парировал Стрелец. Ему не понравилась двусмысленная реплика британца.

— Простите, не хотел вас обидеть.

— Ну что вы, я лишь обратил ваше внимание на неточность.

— Поздравляю, впереди Советский Союз ждут большие перемены! — сменил тему посол.

— Нас всех ждут перемены. Ведь и вы являетесь сторонником возвращения Соединенного Королевства в европейские экономические и политические структуры. Не так ли?

— Верно. Это не только входит в мои инструкции, но и соответствует моим убеждениям.

— Рад, что наши взгляды совпадают.

Глава 20

ГЛАВА 20

АНОНИМКА

Полковник Кузнецов решил вплотную взяться за Ледникову. По всем его наблюдениям, характеристикам из личного дела и результатам глубоких проверок никак не выходило, что Марфа Григорьевна является сторонницей антисоветской фронды, диссидентского движения или запрещенной литературы. Он, конечно, и сам почитывал Александра Исаевича, но исключительно по долгу службы: врага следовало знать в лицо. Со многим из написанного Солженицыным он был не согласен, определенные пассажи считал чистой воды измышлениями, но в том, что касалось условий содержания заключенных, оправдывал их особенностями времени и теми задачами, которые стояли перед страной. Творчество Солженицына полковник считал вредным и несвоевременным.

Он начал с проверки библиотечного абонемента Ледниковой. Картина вырисовывалась консервативная и до зубной боли скучная: Алексей Толстой, Тургенев, Чехов, Есенин и Маяковский. Кузнецов справедливо полагал, что поклонница Солженицына из посольского библиотечного фонда скорее выбрала бы «Живых и мертвых» Симонова, Быкова или Некрасова. Но нет. Вот еще что, наряду с русской классикой она регулярно перечитывала Флобера, Жорж Санд, Мопассана, Бальзака и Дюма — довольно стандартный набор для средне-статистической советской женщины. Игорь Прокопьевич вглядывался в этот нехитрый список и не мог понять, что же вызвало в нем смутное ощущение диссонанса. Он отметил для себя, что одни и те же произведения французских авторов она брала подозрительно часто.

Полковник проверил, кому и когда Марфа Григорьевна отправляла корреспонденцию, и удивился. За все время командировки мужа Ледникова не послала в Союз ни одного письма, хотя в ее анкете значились семеро братьев и сестер. Существовал, конечно, еще один способ передать весточку на родину — с оказией через коллег, уезжавших в Москву. Практически все сотрудники совзагранучреждений пользовались этой возможностью. Это было быстро, легко и давало возможность не только черкнуть пару слов близким, но и передать им упаковку чая Lipton, плитку швейцарского шоколада или джинсы.

Кузнецов составил список тех, кто выезжал на родину на протяжении последнего года. Таблица оказалась немаленькой. Он осторожно переговорил с каждым на отвлеченные темы, между делом выясняя, кто из сотрудников брал чужие передачи домой. Грешили все, включая Серафиму Павловну, которая, как знал Игорь Прокопьевич, обожала своего племянника и при любой возможности старалась побаловать мальчишку. С точки зрения Кузнецова, это была единственная слабость в безупречной секретарши.

Что касается самого Ледникова, в библиотеке его интересовала исключительно литература на исторические темы и политические мемуары. Если он кому-то и писал на родину, то только сыну и сестре, которая одиноко жила в Ленинграде. Никаких посылок и сувениров Юрий Антонович домой не передавал и никогда не брал передач от других, когда сам отправлялся в Москву. Уцепиться было совершенно не за что!

Кузнецов навел более детальные справки о родственниках Марфы Григорьевны. Выяснилось, что все они имели преимущественно рабочие профессии, жили под Уфой и, за исключением сестры Глаши, которая осмелилась на безуспешную попытку поступить в Московский университет, ни разу не бывали в Москве. Никаких сведений о крамольной деятельности родственников Ледниковой у спецслужб тоже не было.

Оставалось узнать, получала ли она корреспонденцию или посылки внутри Германии. Несмотря на то что для