Станционные хлопоты сударыни-попаданки - Ри Даль
— Через неделю... — тупо повторила единственное, что смогла выдать.
— Совершенно верно, — словно приколотил меня очередным ржавым гвоздём Гавриил Модестович. — Я покидаю Тулу. Моя работа за сим завершена.
У меня потемнело перед глазами.
Через неделю...
Через неделю Вяземский соберёт вещи и уедет в Петербург. И больше не вернётся. Это конец. И его работе. И...
Чему же ещё? Пожалуй, всему.
Я сделала глубокий вдох.
— Что ж, — выдохнула по возможности ровно. — Желаю вам доброй дороги и всяческих благ на вашем пути.
Гавриил Модестович смотрел на меня, не мигая. Я, кажется, тоже забыла как моргать. Снова наступила молчалива пауза. Она оказалась ещё длиннее предыдущей.
Но на этот раз первым молчание прервал Вяземский:
— Это всё, что вы хотите мне сказать, Пелагея Константиновна.
Я почувствовала, как сжалось горло, в котором застряли рвущиеся наружу слова.
Хотела ли я ещё что-то сказать? О, да!
Я хотела сказать, закричать: «Да скатертью дорога! Убирайся в свой Петербург! Живи себе счастливо, негодяй!», а после кинуться на шею и молить, молить бесконечно: «Не уезжай, Гавриил! Останься со мной! Пожалуйста! Мне плевать на всё! На всех! Я не выживу без тебя!»...
Господи, какие глупости... Какая низость... Какой бред...
— Всё, — ответила удивительно спокойно и даже без запинки.
— Ну, что ж... — Вяземский опустил наконец свои чёртовы глаза. — В таком случае я благодарю вас за пожелания и за службу, Пелагея Константиновна. И смею просить всего об одной просьбе.
— Какой же? — этот вопрос вышел почти равнодушным, как я и планировала.
— Не откажете ли вы... — Гавриил Модестович перевёл дыхание, затем вытащил из ящика какую-то бумагу и положил на стол между ним и мной. — Не откажете ли вы в том, чтобы после моего отбытия временно возглавить станцию? Я уже поратовал о вашем назначении, и моё предложение одобрили. Осталось слово за вами.
— В..возглавить станцию?.. — я всё-таки запнулась, разнервничавшись трижды сильнее.
— Временно, — подчеркнул во второй раз Вяземский. — Покуда не будет принято финальное решение о том, чья кандидатура станет наилучшей на этой должности. Решать, разумеется, будут в главном управлении по моём возвращении.
— Но... Разве я могу... возглавлять станцию?
— А разве нет? — вернул он мне вопрос и подался вперёд. Переплёл пальцы в замок, положил перед собой на стол и опёрся на предплечья. — Пелагея Константиновна, мы оба знаем, что лучше вас на этой станции нет и не было работника.
— Был, — сказала я, ещё до конца не понимая всей сути предложения. — Мой отец.
— И вы — его самый надёжный продолжатель. Однако, лично по моим наблюдениям, вы превзошли своего родителя. Это делает ему огромную честь.
— Вы снова мне льстите...
— Нисколько, — остановил меня князь. — Я всегда апеллировал исключительно к фактам. Такой уж я человек, Пелагея Константиновна. Возможно, я несведущ в иных, более тонких вещах, но на логику свою и наблюдательность не жалуюсь.
— Несомненно, — кивнула я. — Тем не менее, вы ведь понимаете, насколько... неоднозначно такое решение.
Вяземский кивнул в ответ:
— Ровно то же самое сказали в министерстве. И всё же исключать экспертное мнение, коим является моё мнение, довольно сложно. Потому мне удалось убедить комиссию постановить данное временное решение до момента иного выбора. Ссылаясь на факты и особые заслуги, ваша кандидатура уже одобрена. Осталось последнее слово. За вами, Пелагея Константиновна.
Я снова взяла паузу, чтобы поразмыслить. Хотя... о чём тут было размышлять? Ведь я именно к тому и стремилась! А мне давался шанс. Правда... вновь ценой личного несчастья. Но что ж тут поделать — значит, такова судьба...
— Итак, ваш ответ, Пелагея Константиновна? — поторапливал Гавриил Модестович.
— Для меня будет великой честью и наивысшим признанием столь высокое доверие. Но боюсь...
— Не бойтесь, — прервал меня Вяземский. — Вы со всем справитесь. В вас я не сомневаюсь. И никогда не сомневался.
Мы остались сидеть неподвижно друг напротив друга. В тот момент сердце моё стучалось так громко, что, казалось, вся Тула слышит его биение. В глазах стояли слёзы, которым я не позволяла пролиться. А в голове пульсировала всего одна мысль: «История повторяется... История всегда повторяется... И никто из нас не в силах изменить её...».
— Пелагея Константиновна, — вполголоса проговорил Гавриил Модестович, когда эта тишина уже почти раздавила нас обоих, — меньше всего на свете я желаю говорить вам «Прощай».
— Но ведь именно так говорят, расставаясь, — тихо ответила я, из последних сил борясь со слезами.
— В том-то и дело, что расставаться с вами я не хочу.
— Вас ждут в Петербурге.
— И я не могу не поехать. Но вместе с тем я могу вернуться.
— Нет, — резко произнесла я и тут же отвернулась.
— Пелагея Константиновна, молю, услышьте меня, — настаивал Вяземский в то время, когда я уже вскочила со стула. Он бросился мне наперерез, когда я попыталась выскочить из его кабинета. Князь не дал мне этого сделать. — Пелагея, внемлите мне, заклинаю...
— Опять вы за своё... Пустите... — прошептала, давя рвущиеся наружу рыдания.
— Я вернусь, слышите? — заговор Гавриил Модестович с жаром. — Я вернусь к вам. Вернусь...
— Нет...
— Пелагея, одно лишь ваше слово, и я немедля вернусь, как только улажу все дела...
Я выскользнула из его рук, схватила за дверную ручку и бросила последнее, прежде чем уйти:
— Никогда не обещайте подобного, Гавриил Модестович. И прощайте.
Затем дверь хлопнула, а я бросилась вон из конторы, чтобы потом ещё долго бродить в одиночестве вдоль железнодорожного полотна подальше от чужих глаз и рыдать, рыдать, рыдать, оплакивая своё неизбывное горе...
Эпилог.
Есть истории добрые и радостные, наполненные любовью и теплом.
А есть моя история — о жизни Полины Андреевны Красильниковой, которая прожила всю свою жизнь ради работы на железной дороге и там же закончила свои дни в прямом смысле слова, но затем каким-то чудом получила шанс на вторую жизнь в теле Пелагеи Константиновны Васильевой. И в этой своей уже новой жизни пошла всё тем же путём — также
