Таксист из Forbes 3 - Ник Тарасов
Я чуть не поперхнулся чаем.
— Публичного признания? Там уголовка, Герман Аркадьевич!
— Геннадий, вы же понимаете, что это переговорная позиция. Никто не ждёт, что Дроздов лично выйдет с повинной. Но, озвучивая такие требования, мы заставляем их раскрыть свою. А дальше по обстоятельствам.
— Понял, спасибо.
— Я делаю свою работу, Геннадий. Очень хорошо оплачиваемую, позволю себе напомнить.
— Кстати об этом. Куда вам перевести?
Пауза.
— Геннадий, вы же не спрашивали суммы моего гонорара.
— Не спрашивал. Но работаете вы не бесплатно, а я не люблю быть должен. Реквизиты и сумму скиньте в смс.
— Хорошо, — после короткой паузы сказал он. — Скину.
Мы распрощались. Я положил трубку и сделал ещё глоток чая.
* * *
Вечером я вышел погулять с Бароном. Тамара Ильинична с утра уходила на смену в поликлинику и возвращалась ближе к восьми, и в эти «окна» я забирал пса.
Мы обошли наш двор по привычному маршруту — мимо четвертого подъезда, через детскую площадку, к лавочке у старого тополя. Барон обнюхивал слегка подтаявшие сугробы, не отвлекаясь на всякие варежки, хотя по глазам видел, что желание было. Я расстегнул куртку, сел на лавку, подставив лицо холодному воздуху.
Барон лёг у моих ног, положил свою лобастую голову на мой ботинок и вздохнул. Глубоко, собачьим своим вздохом, в котором было всё — и усталость за день, и довольство, и теплая собачья любовь к тому, на чьем ботинке он лежит.
Интерфейс затих. Как всегда рядом с ним.
Я сидел и просто слышал двор. Где-то на втором этаже работал телевизор — доносился приглушенный звук какой-то рекламы. Валерьич как обычно курил в своем окне. Снег хрустел под сапогами мимо проходившей женщины с авоськой.
А в остальном было тихо.
И вот, в этой тишине, мне захотелось просто подумать.
Без плана. Без интерфейса. Без Максовой стратегии. Без Гениного выживания. Просто сидеть и позволить мыслям разобраться самим.
Несколько месяцев назад меня убили.
Мысль была сухая и без пафоса. Я констатировал её так, как в отчёте отмечают дату события. На Мальдивах, под водой, в кислородной маске, которая не подавала воздух. Редуктор, который не работал. Запасной баллон, из которого выкачали всё до молекулы. Артур Каспарян, скорбно улыбающийся на камеры. Марго рядом с ним. В какой-то момент закралась мысль — а может, Марго была не при чем? Но я тут же отогнал её. Она была чуть ли не основной исполнительницей. А еще был Ланской, подписывающий документы дрожащей рукой человека, который знал, что делает.
Они всё рассчитали. Они не просто меня убили — они сделали это аккуратно, подстраховавшись, с последующим плачем на камеры, с пиар-статьями про «трагическую потерю талантливого бизнесмена». Я бы, честно говоря, оценил исполнение, если бы жертвой был не я.
Барон чуть приподнял голову, посмотрел на меня и снова опустил. Ему было абсолютно плевать, кто меня там убил. Ему важнее было то, что я сижу и моя нога тёплая.
Сегодня у меня есть автосервис.
Я посмотрел на огонёк сигареты Валерьича. Потом перевёл взгляд на окно Тамары Ильиничны — там горел мягкий жёлтый свет, она, наверное уже пришла домой и снова пекла что-нибудь.
Толян. Механик, которого в «Драйв-Сервисе» держали за «неудобного честного» и сливали самую тяжёлую работу, платя в полтора раза меньше, чем он стоил. Теперь Толян получает больше и работает в своё удовольствие.
Оля. Вдова человека, которого сожгли заживо в моём гараже. Мать, которая вытянула себя из депрессии и теперь ведёт соцсети с такой уверенностью, словно делает это всю жизнь.
Бабушка Зина. Она жива. Она бодрится, боевая, с Маркизом, с пирогами, с соседкой Валей, с раздражающе-навязчивой Людой. Она живёт своей жизнью в Дубках, и ни на что их не променяет.
Валерия. Я улыбнулся в темноту. Валерия на другом конце Москвы, в своём доме, где в шкафу теперь лежит ремарковская книга и в морозилке, навреное, уже снова стоит фисташковое мороженое.
А ведь я раньше ничего этого не имел.
Мысль пришла и осталась висеть.
У меня было всё — в смысле, материальное всё. Жилье с видом на Кремль из окна. Гараж с парком машин, на половине из которых я и не ездил. Сорок две пары костюмов. Часы за двенадцать миллионов. Яхта в Монако, которую я видел живьём трижды.
И ничего из этого не имело веса.
Деньги, как я теперь понимаю, были анестезией. Не источником радости — обезболивающим. Я не был ни счастлив, ни несчастен. Я был в коконе. Толстом и прозрачном, из цифр, контрактов, совещаний и статусных вещей. Этот кокон так плотно меня обволакивал, что я не слышал собственных шагов, не чувствовал прикосновений и не различал лиц окружающих — они все сливались в один обобщённый образ «те, кто что-то от меня хочет».
Когда я умирал под водой, осознавая предательство Марго и Артура, я помню, что в голове не было ни единой мысли о том, кого мне будет жалко потерять. Только гнев. Только осознание, что меня предали и обокрали.
Потому что терять было некого.
Барон снова пошевелился. Я провёл ладонью по его голове — шерсть густая, под пальцами чувствовалась собачья тёплая жизнь.
Сейчас я чувствую всё.
Ночной мужик у подъезда, закуривающий с фильтром в зубах. Усталость официантки в кафе, где мы с Лерой пили чай. Тоска женщины в салоне моей машины, которая скучала по мужу, сидящему рядом. Радость Тёмки, когда он разворачивал подарок. Страх пацана, которого бил отчим.
И всё это проходит через меня. Душит чужими слезами. Трясёт чужим гневом. Давит чужой безнадёгой. Горло, иногда, к вечеру горит от того, сколько я за день переношу чужой боли, которую лишь иногда удается исправить, но не забыть.
Я живой.
Вот в этом вся разница. Макс Викторов в пентхаусе был функцией — функцией денег, империи, функцией собственной биографии. Он двигался по расписанию, принимал правильные решения, ел в правильных ресторанах, спал с правильными женщинами, а его, как человека, там не было.
А Гена Петров есть.
И вот он я. Сижу на лавке, рядом лабрадор, на запястье Casio, в квартире — диван с топпером и мультиварка. На карте есть деньги, на криптокошельке — остаток в сорок семь биткоинов, из которых я за год выведу в лучшем случае два. За плечами — сервис, который приносит прибыль, бабушка, которая ждёт меня на день рождения, женщина, которая засыпает с книгой Ремарка, механик, который мне
