Абиссинец 1889. Том 2 - Сергей Насоновский

что она затрещала. Мышцы на руках Прохора вздулись, лицо побагровело, на шее проступили жилы. Козловский хрипел, пытаясь перетянуть его на себя, но Прохор сидел как вкопанный.

Секунда, другая, еще. Прохор с глухим рыком начал медленно отгибаться назад. Козловский медведь заскрежетал зубами, спина дрогнула, руки ослабли. Он выпустил палку.

В толпе раздался восхищенный свист. Прохор тяжело поднялся, бросил палку и протянул руку поверженному сопернику. Тот, к его чести, ухватился и встал.

Мельников также забрал свой чекмень из рук Илюхи.

— Годится, старшой, — выдохнул он, утирая пот.

Мы уже собирались уходить к своим, как путь преградила тройка местных парней. Среди них был тот самый первый, со шрамом, которого я перекинул через доску.

— Ловкие вы, лончаковские, на площади-то, — процедил он. — Только мы вас приметили. К Агафоновым, небось, свататься намылились? За Любкой?

— А хоть бы и к Агафоновым, — спокойно ответил я. — Тебе какая печаль?

— Печаль такая, что Любка нам не чужая. Я ей брат двоюродный. Просто так мы свою девку вам не отдадим. Поглядим, каковы вы будете, когда до дела дойдет. Готовьте спины, пришлые. Попотеть им сегодня придется знатно.

— Попотеем, не сахарные. Главное, чтобы вы лавки своими спинами не продавили, когда мы вас двигать будем. Бывайте, хозяева.

Я аккуратно отодвинул его плечом, и мы втроем прошли сквозь расступившуюся толпу.

— Слышал? — тихо спросил Прохор, когда мы отошли. — Братья ее это. Ждать нас там будут.

— Слышал, — кивнул я, надевая чекмень. — Значит, не дадим им скучать.

До Агафоновых дошли быстро. Над резными воротами их двора красовались березовые ветви. Возле коновязи уже стоял наш тарантас.

Степан Анисимович, расправил парадный чекмень, бережно принял из рук Пелагеи Александровны каравай на вышитом рушнике. Сашка Меренский, бледный как полотно, судорожно выдохнул.

— Ну, с Богом, — негромко произнес крестный.

Они втроем поднялись на высокое крыльцо и скрылись за тяжелой дубовой дверью.

Для нас началось томительное время. Мы с Илюхой и Прохором остались у забора. Вокруг двора собиралась местная молодежь. Козловские парни перешептывались и бросали на нас оценивающие взгляды.

— Гляди, Андрюха, пасут нас, — вполголоса процедил Илюха Бортеньев.

— Пущай пасут, — ответил я. — Мы гости. Стоим смирно, в занозу не лезем.

Время тянулось. Я пытался уловить хоть что-нибудь за закрытой дверью, но слышал только глухой шум голосов. А ну как дело не выгорит? Вдруг Игнат упрется?

Щеколда звякнула. Дверь широко распахнулась, и на пороге появился Степан Анисимович. Лицо у него было довольное. Каравая в руках не было. Значит, хлеб разрезали, согласие получено.

— Заходи, честная дружина! — зычно, на весь двор крикнул вахмистр.

— Ну, братцы, началось, кажись, — бросил я Прохору с Илюхой. — За мной.

Мы поправили пояса и быстро взлетели на крыльцо.

В горнице стоял густой запах свежеиспеченного хлеба, аира и казенной водки. Я поднял глаза на красный угол и перекрестился. Затем отвесил глубокий поклон хозяину дома, суровому Игнату Олеговичу Агафонову, сидевшему во главе стола, и его супруге Оксане Петровне. Прохор с Илюхой повторили мои движения.

Сашка Меренский, как и было велено, истуканом застыл у самого порога, опустив глаза в пол.

Путь к столу нам перекрыли. На длинной дубовой лавке, плечом к плечу, сидели козловские парни. Тот самый здоровяк со шрамом устроился в центре и нагло улыбался.

— Места заняты, лончаковские, — протянул он, даже не думая вставать. — Чего пожаловали-то? С пустыми руками за чужой стол не садятся.

В горнице повисла тишина.

Я сделал два шага вперед и остановился перед заводилой.

— Мы не на пустые доски смотреть пришли, хозяева. Мы пришли за сладкой ягодой, чтобы рода наши соединить да станицы сблизить. А коли место занято, так мы потесним. Дайте дорогу дружкам жениха.

— Ягода наша дорогого стоит, — хмыкнул парень со шрамом. — Коса у девки тугая, в нее много вплетено. Выкупать место придется. А силой вы нас тут не сдвинете.

— Силу мы на площади показали. Повторять нужды нет.

Я не отвел взгляда и сунул руку за пазуху. С глухим стуком поставил на стол запечатанную сургучом бутылку казенки.

— Вот вам ключ, братцы, от всех ваших замков. Отведайте-ка за здоровье молодых.

Я чуть наклонился к здоровяку и понизил голос так, чтобы слышал только он:

— Или у вас в Козловской все не эдак, да не так происходит? Бери магарыч, казак, и двигайся. Не порть девке праздник.

Здоровяк на миг опешил. Глянул на бутылку, потом на мое лицо. Игнат Олегович едва заметно хмыкнул в усы.

Парень со шрамом сгреб бутылку со стола и хрипло рассмеялся:

— А ты дерзкий, старшой дружка. Ну что ж, годится. Сидайте, лончаковские.

Они дружно сдвинулись, освобождая нам край стола. Мы с Прохором и Илюхой уселись плечом к плечу. Место было отвоевано. Я чуть повернул голову к Мельникову и едва заметно кивнул.

Прохор набрал полную грудь воздуха и таким басом затянул, что, казалось, дрогнули стены:

Ой, на Усури, да на реке широкой,

Повстречал казак девчину чернооку.

И в станице нашей, под зарёю новой,

Застучало сердце поступью суровой.

Пел он с чувством, заполняя голосом всю горницу.

Эх, вокруг неё он ходил три года,

Но казачья служба — дальняя дорога...

И простился парень, обнимал у двери:

«Только жди, родная, жди меня и верь мне».

Прохор сделал паузу, набирая воздух, и бросил на нас с Илюхой короткий взгляд. Мы были готовы и дождавшись нужного места, ударили в три голоса.

А на Усури!