Безродный - Шурик Сливкин
Золото Златовых — трое. Невысокая девушка с каштановой косой, плечи ссутулены, глаза опущены. Марго Златова. Кирилл отметил и повёл дальше.
Лера Ледовская — третий ряд. Спина как натянутая струна, руки на коленях, взгляд — строго вперёд. Но Кирилл поймал лёгкий холодный импульс — сканирующий, направленный назад. Проверяла, пришёл ли.
Лёха Щёлков плюхнулся в кресло через проход — ближайшее к Кириллу из «нормальных». Помахал рукой. Кирилл кивнул.
Хоть один человек в этом зале рад меня видеть.
Свет притух. На сцену вышел директор.
Генерал-лейтенант Северов. Ранг Гром. Шрам через левый висок. Пустой правый рукав, заправленный за пояс. Ядро — земляное, тяжёлое, от него воздух в зале стал гуще. Каждый первокурсник это ощутил — кто-то выпрямился, кто-то вжался в кресло.
— Добро пожаловать в место, где из вас попытаются сделать воинов, — голос заполнил зал без микрофона. — Получится не у всех. Получится не у большинства.
Кирилл слушал вполуха. Стандартная речь: традиции, честь, три факультета — Боевой, Тактический, Дипломатический. Распределение через месяц. Зимний Турнир для лучших. Всё ожидаемо, всё красиво.
А потом:
— Отдельно. Курсанты внеконкурсного потока.
Двести голов повернулись к последнему ряду. Кирилл сидел один — если не считать Лёху через проход, который втянул голову в плечи за компанию.
— Стипендиальная программа «Равные Возможности» предоставляет полный доступ к лекциям и библиотеке. Ограничения: без права участия в рейтинговых дуэлях, турнирах и клановых клубах — до особого распоряжения куратора.
«До особого распоряжения». Перевожу: «никогда, но мы слишком вежливы, чтобы сказать прямо».
— Куратором внеконкурсного потока назначен мастер Корнеев.
Зал прошелестел. «Сам Корнеев?» «Ранг Гром…» «Зачем ему безродный?»
Кирилл не реагировал. Но внутри отметил: Корнеев — куратор полигона вчера вечером не был. Он наблюдал из окна. Неофициально. А сегодня утром — уже официально назначен.
Совпадение? Или он попросил?
После церемонии — толпа к выходам. Кирилл ждал, пока схлынет.
— Эй. Безгербовый.
Данила Волков. Руки в карманах мундира, лицо — не враждебное. Озадаченное.
— Слышал правила? — спросил он.
— Слух в порядке.
— Ни дуэлей, ни турниров, ни клубов. Ты тут как мебель. Приехал учиться, а тебя не пускают.
— Ты расстроен за меня? Трогательно.
— Я не расстроен. Я… — он поискал слово. — Это тупо. Ты вчера на полигоне показал уровень. А тебя — в угол, к пожарному выходу.
Вчера — «мусор и сумочка». Сегодня — «это тупо». Двенадцать часов — и Волков уже пересматривает позицию. Быстрый. Импульсивный. Но не подлый.
— Волков. Правила есть правила. Я приехал за кашей, помнишь?
— Врёшь ведь.
— Конечно, вру. Но красиво.
Мимо — Артём Чернов с пятёркой. Скользнул взглядом по Кириллу, по Даниле. Молча. Пластырь на скуле блеснул.
— Он запомнил, — тихо сказал Данила, провожая его глазами. — Черновы всегда запоминают.
— Я тоже.
Первое занятие. «Основы управления Ядром», аудитория 7, корпус «Центр». Мягкий пол, поглощающие руны на стенах, тренировочные манекены вдоль периметра. Двадцать курсантов расселись полукругом.
Корнеев появился в девять ноль-ноль. Не вошёл — возник в дверном проёме, будто был частью стены, а потом перестал ею быть.
Среднего роста. Сухой. Жилистый. Седые виски, лицо, покрытое мелкими шрамами — не одним красивым, как у директора, а россыпью, как у человека, которого жизнь кусала часто и с разных сторон. Мундир — тёмный, без наград. И движения — вот что зацепило Кирилла. Каждый шаг точно на месте. Ни одного лишнего жеста. Так двигаются те, кто десятилетиями обтачивал тело в инструмент.
Ядро — ветер. Воздух вокруг куратора подрагивал еле заметно. Ранг Гром, это Кирилл определил ещё вчера из комнаты. Но вблизи — деталь, которую издалека не поймать. Ядро Корнеева было слоистым. Внешний слой — ветер, ровный, предсказуемый. А под ним — что-то ещё. Глубоко, как камень на дне озера.
Что ты прячешь, мастер?
Корнеев остановился в центре полукруга. Обвёл курсантов взглядом — по секунде на каждом. Считывал, оценивал, раскладывал по полочкам.
На Кирилле задержался на четыре.
— Имена мне не нужны, — голос негромкий, хрипловатый, из тех, что не повышаются, а понижаются. — Фамилии — тем более. Здесь вы не наследники, не отпрыски, не надежды рода. Здесь вы — Ядра. Сильные или слабые. Управляемые или нет. Остальное — шелуха.
Тишина. Двадцать аристократов, привыкших к «ваша светлость» и учтивым поклонам, молча переваривали.
— Первое упражнение. Встать. Закрыть глаза. Вытянуть из Ядра нить — тонкую, стабильную. На ладонь. Держать, пока не скажу «хватит».
Для Искры — на грани возможного. Для Пламени — рутина. Для Кирилла — как попросить пловца-олимпийца намочить палец.
Он закрыл глаза. Потянул нить. Белая, тусклая, дрожащая. Как и положено стипендиату, который еле-еле пробудился.
Играем роль. Тряси ладонью. Морщи лоб. Изображай усилие. Ты слабый, Кирилл. Ты очень, очень слабый.
Минута. Три. Пять. Рядом кто-то зашипел — нить порвалась, обожгла пальцы. Чертыхание. Где-то слева — ровный жар: Данила Волков держал на ладони язычок огня, стабильный, красивый. Напоказ.
Лера Ледовская — в другом конце. Кирилл не видел, но чувствовал: её нить была хирургически точной. Тонкая, холодная, без единого колебания. Не нить, а лезвие.
Семь минут.
— Хватит.
Нити погасли. Курсанты тяжело дышали, разминали пальцы, кто-то дул на покрасневшую ладонь.
Корнеев прошёлся вдоль полукруга. Медленно. Остановился перед Кириллом. Посмотрел на его руку.
Чистая ладонь. Ни ожога, ни красноты, ни испарины.
— Безродный.
— Да, мастер.
— Ты держал нить семь минут.
— Старался, мастер.
— Не потел. Не дрожал. Пульс — шестьдесят два удара. Ровный. Я слышу пульс, если кому интересно.
Двадцать пар глаз. Кирилл ненавидел это — ощущение мишени на стрельбище.
— Низкое давление, — сказал он. — Медицинская карта подтвердит.
— Вчера на полигоне ты разбил тренировочный манекен кинетическим ударом. Уровень — уверенное Пламя. Сегодня — еле тянешь нить Искры. Одно из двух не сходится.
Он проверяет. Публично. Двадцать свидетелей. Зачем?
— Адреналин, — ответил Кирилл. — На полигоне было весело. Здесь — нет. Ядро реагирует на эмоции. У нестабильной Искры — особенно.
— У нестабильной Искры, — повторил Корнеев. Без выражения.
Секунда. Две.
— Допустим.
Он отвернулся и пошёл дальше.
«Допустим.» Не «верю». Не «принято». «Допустим» — слово человека, который кладёт карту рубашкой вверх и ждёт, когда ты сам её перевернёшь.
Занятие шло ещё сорок минут. Корнеев работал с группой — сухо, точно, без похвалы. «Локоть.» «Дыши.» «Медленнее.» К Кириллу больше не подходил. Но тот затылком чувствовал — взгляд возвращался. Коротко, прицельно. Раз в несколько минут.
Не просто смотрит
