Эволюционер из трущоб. Том 18 ФИНАЛ - Антон Панарин
Я усмехнулся, обнял её за талию:
— Я как великий менеджер, поручаю тебе организацию свадьбы. А сам пойду сражаться с Тузом Крестов.
Венера засмеялась, покачала головой:
— Только сейчас я поняла, почему Артём всё время возмущался, когда ты скидывал на него задачи.
Я пожал плечами:
— У меня всего двадцать четыре часа в сутках, и я не успеваю сделать всё, что запланировано. Поэтому мне и нужна помощь, — я посмотрел ей в глаза и тихо добавил. — Твоя помощь.
Венера потянулась к моему пиджаку, расстёгивая верхнюю пуговицу. Провела пальцем по моей шее и игриво посмотрела на меня снизу вверх:
— А на это у тебя есть время?
Я улыбнулся и прошептал ей на ухо:
— Сколько угодно.
Я подхватил её на руки и понёс в спальню. Венера обвила ногами мою талию, руками шею и впилась страстным поцелуем в губы. Если бы не эхолокация, клянусь всеми богами, я бы врезался в стену, а так я мог ориентироваться в пространстве даже с закрытыми глазами. Главное было погромче топать ногами. Выйдя из спортзала, мы поднялись по лестнице, направившись в её комнату. Слуги и дворецкий тактично исчезли, не желая мешать.
Дверь закрылась за нами. И мир снаружи перестал существовать. Остались только мы двое. Михаил и Венера. Жених и невеста. Двое людей, нашедших друг друга среди войны, смерти и хаоса. Двое людей, которым суждено было быть вместе. Несмотря ни на что.
Глава 13
Я проснулся от первых лучей солнца, пробивающихся сквозь шторы. Венера лежала рядом, свернувшись калачиком, обняв меня за талию. Спала крепко, спокойно, улыбалась во сне. Я осторожно высвободился из её объятий и встал, чтобы одеться. Тихонько натянул камзол, а после посмотрел на неё в последний раз. Красивая, спокойная, счастливая. Хотелось запомнить этот образ навсегда. Я наклонился и поцеловал её в щёку. Она пошевелилась, но не проснулась.
Улыбаясь, я вышел из комнаты, аккуратно закрыл за собой дверь и активировал телепортационную костяшку. Когда темнота отступила, я буквально утонул в многоголосом рёве. Вопли, визги, шипение, рычание. Тысячи звуков, сливающихся в один оглушительный хор. Мягко говоря, в Калининграде было шумновато.
За стенами города, на расстоянии в пару сотен метров, скопилась орда разломных тварей. Три тысячи, может, больше. Все они собрались в одном месте, орали на разные голоса, но в город не входили. Просто стояли и ревели, создавая невыносимый шум. Глист постарался на славу. План не просто выполнен, но и перевыполнен.
Гвардеец, стоявший на посту у края площади, заметил меня, вздрогнул и выхватил рацию с пояса. Прокричал что-то в неё, что именно, я не услышал из-за рёва тварей. Убрав рацию, боец побежал ко мне. Остановился, отдал честь и выпалил на одном дыхании:
— Михаил Константинович! Максим Харитонович просит вас никуда не уходить и дождаться его! Он сейчас же прибудет сюда, просил вас не двигаться с места!
Я кивнул:
— Хорошо.
Не прошло и минуты, как из ближайшего здания пулей вылетел мой дед. Максим Харитонович Багратионов. Высокий, широкоплечий, с густой седой бородой и кустистыми бровями. Лицо красное от возмущения, глаза горят праведным гневом. Он нёсся ко мне со скоростью, неожиданной для мужчины его возраста, размахивая руками, как мельница. Остановился передо мной и ткнул пальцем в грудь:
— Ты! — голос громовой, перекрывающий даже рёв тварей. — Где ты, чёрт возьми, пропадал⁈ Связаться с тобой невозможно! Я десять раз пытался дозвониться! Десять раз, Миша!
Я открыл рот, чтобы ответить, но дед не дал:
— А ещё! — он развернулся, указал рукой на орду за стенами. — Ты притащил к стенам города столько тварей, что они орут днём и ночью, не давая никому толком отдыхать! Бойцы жалуются! Что это вообще такое⁈
Я усмехнулся и примирительно поднял руки:
— Дед, не переживай. Скоро я их отсюда уберу. Обещаю.
Максим Харитонович прищурился:
— Обязательно уберёшь. Но потом, — он схватил меня за руку и потащил за собой. — Сейчас пойдёшь со мной. Есть дело поважное.
Он тащил меня через площадь, не отпуская руку, словно боялся, что я сбегу. Мы пересекли площадь, вошли в массивное здание — бывшую ратушу, сейчас переоборудованную под штаб гарнизона. Спустились по лестнице в подвал. Здесь было тихо, тепло, пахло сыростью и керосином. Лампы на стенах давали тусклый свет, отбрасывая длинные тени. Дед довёл меня до дальней комнаты и ногой пнул дверь.
В комнате сидел Феофан. Он выглядел… нормально. Не безумец, бредящий пророчествами, а обычный парень, сидящий на стуле и жующий бутерброд. Лицо спокойное, глаза ясные. Услышав, что дверь открылась, он повернул голову и увидел меня. Отбросив бутерброд, он вскочил, схватил со стола лист бумаги и протянул его мне. Ничего не сказал, только посмотрел мне в глаза с тревогой.
Я взял лист, развернул и прочитал. Почерк неразборчивый. Будто Феофану пришлось писать, удирая от разломной твари. На бумаге была всего одна фраза, написанная посередине:
«Дабы спасти мир, архимаг должен принести в жертву собственное дитя. Великая жертва во имя великой цели».
Я перечитал дважды, трижды. Нахмурился и посмотрел на Феофана:
— Что это значит?
Он ответил тихо, без эмоций:
— Это пророчество, которое явилось мне прошлой ночью. Голос шептал мне его раз за разом, а когда я проснулся, то тут же всё записал.
Я посмотрел на лист снова и озадаченно произнёс:
— Кого я должен принести в жертву? У меня ведь нет детей.
Максим Харитонович, стоящий за моей спиной, кашлянул, привлекая к себе внимание. Я обернулся и увидел его лицо. Серьёзное, напряжённое, но в то же время как бы извиняющееся за то, что он должен сейчас сказать:
— А вы с Венерой уже…? Ну-у-у… Это. Того? — спросил дед.
В моём мозгу мгновенно собрались все кусочки пазла. С Венерой мы «того», и уже довольно давно, а значит… Кровь отхлынула от лица, сердце пропустило удар. Так вот, почему она так боялась за меня, должно быть, уже давно она… Она беременна? Я широко открыл глаза и посмотрел на деда:
— Неужели…?
Голос сорвался, превратился в хрип. Я посмотрел на лист в руках. Буквы расплывались перед глазами. В ушах зашумело, земля закачалась под ногами. Принести в жертву собственное дитя? Своего ребёнка? Нашего с Венерой ребёнка? Нет. Этого не может быть. Это чушь какая-то. Но где-то глубоко внутри, в самой тёмной части души, я знал, что Феофан записал всё верно. Возможно, он ошибся в трактовке пророчества, хотя как тут ещё трактовать написанное?
Я стоял, держа в руках лист с пророчеством, и мир вокруг перестал
